«Ровно в 3 часа к рабочим вышел Его Императорское Величество Государь Император в сопровождении министров...
Его Величество Государь Император осчастливил депутацию рабочих столичных и пригородных заводов и фабрик в Александровском дворце Царского Села милостивыми словами. После речи, обращенной Его Величеством к рабочим, произведшей сильное впечатление, рабочие низко поклонились...
Довольные, счастливые, с веселыми лицами возвращались рабочие в Петербург, унося неизгладимое навеки впечатление о царском приеме и твердо запечатлев царевы cлова».
В Москве наступило временное затишье. Дворники и ночные сторожа уже безбоязненно могли стоять у своих ворот, под вечерней морозной зарей, обещавшей зимний погожий день, когда карета великого князя неожиданно выезжала на Тверскую. Князь любил это время. Дозоры и разъезды мчались по пустым улицам, на которых попадались только запоздалые пьяницы и деревенские мужики с возами сена и муки, торопившиеся на Сухаревку и на Пресню. Когда-то была там слобода Приездная, а потом вырос городской район — Пресня. Там и нигде больше имели право останавливаться приезжие и иногородние торговцы. Великий князь любил старые порядки. Карета неслась по обледенелой мостовой. Широкая спина кучера прыгала перед глазами князя. Иногда губернатор ездил без эскорта. Судьба отсчитывала последние дни его жизни. Смерть ходила рядом.
Скромный трактир, который содержал Бокастов, находился за Сухаревой башней, и о нем мало кто знал. В одном из номеров его поселился английский инженер Халлей. Сюда нередко заходил молодой извозчик Осип Коваль, услугами которого то и дело пользовался англичанин.
Родом Коваль был с Волыни. Польский акцент и без того выдавал в нем жителя западных губерний. Он был в бекеше нараспашку, с красным шелковым шарфом на шее. А серая баранья шапка была ухарски заломлена на затылок, как у заправского московского извозчика, и светлые волосы, смазанные оливковым мacлом, густо падали на лоб. Синие шаровары, заправленные в сапоги с длинными голенищами, дополняли его наряд.
В номере англичанина Коваль с облегчением «забывал» о своих извозчичьих обязанностях и удобно усаживался в кресло. О, как надоели ему эти извозчичьи правила! До них ли ему теперь, когда повсюду охотится за ним полиция!
Англичанином был не кто иной, как известный эсер-террорист Борис Савинков.
Каляев вздыхал и поспешно стаскивал с головы баранью шапку. Оставаться здесь долго было небезопасно. Совсем недавно он чувствовал себя беспечно, а после убийства министра внутренних дел пришлось немедленно покинуть Петербург и скрываться под именем Осипа Коваля. Полиция сбилась с ног, разыскивая убийцу по имени Поэт. Одному только ему удалось избежать ареста. Однако полиция ошиблась. На свободе оставался еще руководитель группы Борис Савинков. Это он с Каляевым подготавливает покушение на ближайшего советника царя — великого князя Сергея Александровича, который был губернатором Москвы. Сегодня великий князь поедет в театр и в его карету будет брошена бомба. Трудно предвидеть, чем все это кончится.
Савинков мрачно и выжидательно молчит. Никогда не видел Каляев его таким. Они распределили роли. Бомбу бросит Каляев. Савинков должен его прикрыть. Надо спешить. Времени не остается. Князь вот-вот отправится в театр вместе с женой — великой княгиней Елизаветой. Нельзя опаздывать.
Тут Каляев первый нарушил молчание.
— Послушай, Борис... А может революционер убивать детей?
— Убивать можно всех, — сухо ответил Савинков.
— Детей тоже? — удивился Каляев. — Это самый большой грех, Борис!
— У нас нет бога. Мы сами себе боги. Сами себя милуем и наказываем.
— А зачем, Боря? Ради чего?..
...Сколько уже прошло времени, а Каляев все думает о том, что произошло тогда, 16 января 1905 года, видит, как темную пустую площадь у Кремля заметает метель. Савинков со своего наблюдательного пункта едва различает Каляева, притаившегося за углом здания городской думы. На Спасской башне куранты бьют 9 часов. В это время из Никольских ворот выезжает карета великого князя. Каляев, подбежав, вскидывает руку с бомбой и вдруг останавливается как вкопанный. Карета уносится дальше. Каляев прячет бомбу и сворачивает на Никольскую улицу. Его догоняет Савинков.
— В чем дело? — гневно спрашивает он.
Каляев поворачивает к нему побледневшее лицо.
— В карете дети.
Он весь дрожал. Упустить такой случай? Три месяца ждали, готовились. Что скажут товарищи, которые томятся по тюрьмам?
— Ладно. Пошли, — сердито буркнул Савинков. И они поспешно скрылись в темноте...
