Едва брезжил рассвет, и во дворе казармы на Яузе играли зарю. Труба долго кого-то оплакивала, но слезы, казалось, перебивали ей голос, и горе давило медное горло, и не могла она, как ей хотелось, высказать его. Печальные звуки неслись в зимнем воздухе, сменяясь один другим. Вот и последний вырвался и тут же замер.
Когда на своих ржавых петлях проскрипели тюремные ворота, было уже светло, и узников вывели во двор тюрьмы. В это утро только и говорили о том, как башню Пугачева в Бутырках неожиданно посетила великая княгиня Елизавета — вдова убитого губернатора.
Каляев удивился, услышав имя великой княгини, которая пожаловала к нему в камеру. Он смотрел на нее растерянно. На ее бледном лице грустно светились заплаканные глаза. Ему жаль было ее в эту минуту, и он смотрел на нее, смутившись от неожиданности.
— Благодарю вас, — сказала она надзирателю, — оставьте нас одних.
Как ей страшно было остаться! Слишком живы были впечатления после покушения на великого князя. Опять она видела эти посиневшие землистые руки, закованные в железо.
Каляев долго глядел на вошедшую княгиню.
— Что привело вас ко мне? — решился он, наконец, спросить ее. В его голосе звучало недоумение: — Что вам от меня надо?
— Мне надо сказать вам, — тихо ответила великая княгиня, облегчив свою грудь глубоким вздохом. — Вашему великодушию дети и я обязаны жизнью.
— Мне тяжело, — отозвался он, — что я причинил вам боль. Нo совесть моя чиста. Я выполнял задание.
Прекрасные глаза княгини наполнились слезами.
— Примите от меня этот святой образок, — сказала она кротко. — Я буду молиться за вашу душу.
Ее белые тонкие руки с кипарисовыми четками протянули ему иконку. Каляев приготовился было отстранить ее руку, но он видел перед собой тяжелое горе женщины, потерявшей мужа, и потому только спросил:
— Чем же мне поможет ваш образок?
Не сразу ответила ему княгиня. Нужно было справиться со слезами, которые мешали ей говорить. Она отерла платочком глаза и твердо сказала:
— Бог вас простит!
Княгиня знала, что Каляев и сотни таких, как он, были живым ответом на жестокость великого князя Сергея, которому отомстили покушением на жизнь. Зачем она позволила мужу убедить себя в том, что все они негодяи, заслуживающие высшей меры наказания? Это он, князь Сергей, губернатор Москвы, виновный в страданиях сотен тысяч людей, напускал на себя вид праведного судии! Никогда она не тяготилась своим положением так, как теперь: жена убитого палача! Она явится сама к царю и попросит его не наказывать своих подданных...
Каляев пожал плечами и молча отвернулся к решетке окна. Его мужественная фигура выражала непреклонную силу воли. Он тихо, но твердо сказал ей:
— Идите, княгиня!
Побледневшее лицо его дышало презрением и какой-то отчаянной решимостью.
Каляева так и не смогли сломить до самого его конца. В Петербурге на вопрос председателя суда, признает ли он себя виновным, Каляев ответил:
— Я не преступник. Я ваш пленник.
Смертный приговор он встретил насмешливой улыбкой:
— Надеюсь, господа, что этот приговор вы приведете в исполнение публично, как это сделал я, выполняя задание? Учитесь, господа, смотреть в глаза наступающей революции!
Каляева казнили 10 мая 1905 года в Шлиссельбургской крепости.
В это же самое время на другом конце великой империи Генрик Гольдшмит становился Янушем Корчаком. Варшавский «Голос» публикует его повесть «Дитя салона», которая стала литературным событием.
— Странный террорист, детей пожалел, а отца их убил, — скажет о Каляеве Корчак.
Не знал он, что Каляев еще в 1904 году с интересом прочел его повесть «Дитя салона», может, потому и пожалел детей классового врага.
— Это социальное обвинение общества, — скажет Каляев о повести, — это почти революция, только мы придем к ней раньше, революция без крови не бывает.
Каляев и Корчак. Оба боролись за преобразование общества. Два имени — две программы одного пути с разными средствами достижения цели.
Один предлагал преобразование вооруженной борьбой, другой — повседневной, кропотливой воспитательной работой, реформой самого воспитания. От изменений в педагогике к изменениям в общественной жизни.
В повести Януша Корчака «Дитя салона» многочисленные критики тщетно доискивались преступного и страшного замысла. Сыщики наталкивались на слух о том, что автор повести был школьным товарищем Каляева и также хорошо знаком с Савинковым, которого тщетно искала полиция.
Критик Ян Лорентович подслушал однажды разговор в редакции варшавского «Голоса».
— Возвели дворцы и низвели людей. Корчак предлагает серьезно задуматься о глобальных переменах, — заметил сотрудник Ян Гертц.
— Кто поймет, в чем должны быть эти перемены? — засомневался собеседник.
Критик Ян Адольф Гертц удивился, услышав подобный вопрос.
— В общественной жизни, разумеется, — ответил он строго. — Лучше оставаться людьми в хижинах, чем рабами в хоромах.
