Вечером Франек, Фрелек и Шимек поднялись наверх, чтобы посмотреть, не будет ли где падать звезда, чтобы можно было загадать желание. Небо над Варшавой было темно-синее, только беззвездное. Фрелек хотел показать созвездие Большого Воза[21], но там сегодня стояло облако.
Особенно любопытны были малыши, но они редко когда показывались во дворе, иногда пугливо жались у подъезда, говорили только шепотом. Ужас как боялись фашистов, и лучше никогда никому их не видеть. На рукаве фашисты носят изображение паука, который сосет человеческую кровь. Говорят, у них один глаз на затылке, а другой на лбу. Может быть, они ходят на руках, а едят ногами. И говорят они как немые, ничего не поймешь, вот и поступают как звери.
Когда становилось страшно, малыши прятались. Вероятно, они предчувствовали эту ужасную встречу со страшными людьми, у которых глаза на затылке.
Все произошло внезапно и неожиданно. Однажды дети вышли из укрытия и услышали чужую речь. К крыльцу приближались немцы. Один из них, вероятно, старший, подошел к старому, чудом уцелевшему каштану и, смеясь, что-то говорил мирно и спокойно, то ли обращаясь к своим спутникам, которые остановились вдруг и вниматeльно слушали начальника, то ли к одинокому дереву, выросшему таким огромным под окнами «Дома сирот». У немца были каштановые волосы, жирный, как у борова, затылок, выбритый до синевы. Ему стоило только обернуться, чтобы увидеть детей, замерших у подъезда. Но, вероятно, он заметил их раньше, чем они думали.
Дети стояли, словно стадо испуганных ягнят, не сводя глав с черной свастики и обнаженных до локтей волосатых рук, которые то опускались, то поднимались. Немец пытался рассмотреть в бинокль верх дома — мансарду Доктора.
— Это фашист! — прошептал Кубусь, стуча зубами от страха.
— Он убьет нас, — сказал Франек и, как мышь, шмыгнул обратно в подъезд, раньше чем фашист повернул к детям голову.
Дети готовы были последовать за Франеком, но тут их остановил сердитый окрик другого немца.
Он говорил по-польски и приказывал детям оставаться на месте. Малыши еще теснее прижались друг к другу. Они едва держались на ногах, но Фрелек шепнул, чтоб они вели себя достойно. А сам он стоял у дверей, молча ожидая, когда с ним заговорят как со старшим.
Только Манюсь, опекаемый им мальчуган, самый младший в компании, не смог удержаться. Губы его вдруг подозрительно задрожали. Он, видно, больше всех испугался, и ему хотелось заплакать.
— He! — закричал он. — Не надо! А-а-а!
Арон и тот не вынес этого душераздирающего крика и разразился судорожными рыданиями.
Фрелек то бледнел, то краснел. Общий плач был заразителен.
Тут рыжий фашист вдруг повернулся к детям, и они застыли от удивления. Глаза у него находились, как у самых обыкновенных людей, спереди и только светились странно, как у волка. Они прямо уставились на детей, которые стояли, повернув к нему лица.
— Juden?[22] — спросил он.
Дети опустили головы.
— Идем, Отто, — сказал тот немец, который обращался к детям по-польски. — Отсюда и начнем эвакуацию.
Дети остались одни. Кубусь дрожал как в лихорадке, и капли холодного пота скатывались с его лба.
— А я кому говорил, что надо смотреть в оба, когда выходишь из дома? — сердито заметил Фрелек дружески обхватив Кубуся за плечи.
Дети ушли со двора. За поворотом улицы затихли чужие шаги. Один каштан старчески шелестел, рассматривая свои ржавые листья, разбросанные по подворью. Ветер растаскивал их и уносил бог весть куда.
Корчак попал в Прушкув к вечеру. Неказистый паровозик посапывал у водокачки. Подростки ежились от осеннего холода. Ботинки не грели. Солнце отдавало полям последнее тепло. От станции до ближайшей деревни было далеко. Женщины останавливались, подозрительно и боязливо косясь в их сторону, и долго смотрели им вслед.
Корчак так и продолжал ходить в старой форме, хранившей, может быть, все запахи полей, в которых майору Войска Польского пришлось коротать ночи у дымных костров, лежать под дождями в грязных траншеях, заваленных ранеными. Она напоминала ему о войнах и революциях, в которых он участвовал, чтобы родина была свободной и независимой. В этом мундире Корчак метался теперь по оккупированной земле в поисках средств существования для «Дома сирот». Мундир, помнивший не одно знойное лето и столько же снежных зим, одиноко выделялся в толпе подростков, которые не отставали от него ни на шаг.
Однажды Корчак зашел в богатую фирму, которая производила детские коляски и кроватки. Грубый хохот, доносившийся из кабинета директора, насторожил Корчака. За дверью был Франц Гальдер, «штальхельм»[23] из местных фольксдойчев, собиравших пожертвования для победоносной немецкой армии.
— Ein Reich, ein Volk, ein Führer![24] — объяснял Франц. — Не даст фирма денег — не будет фирмы.
Откинувшись на спинку стула, Корчак прислушивался к голосам, перебивавшим друг друга, и ждал, чем все кончится.
