Растерявшийся директор не знал, обидеться ли ему, а если обидеться, то в какой форме выразить обиду, зная, что все равно за нее накажут. Куда сразу девалась его кичливость?
Послышался презрительный смех Франца.
— Ну, как? — спросил он, обрадованный возможностью унизить и наказать зазнавшегося поляка.
— Я подпишу, мы пожертвуем... но почему так много? Если не ошибаюсь, вы требуете половину того, что у нас есть?
Голос директора дрогнул.
— Да, — громко подтвердил фольксдойч. — Поставьте только дату.
После этого директор утратил дар речи.
— Послушайте, панове, — вмешался вошедший хозяин фирмы. — Мы собрались не спорить. Гость пользуется неограниченным правом нашего гостеприимства. Вот сумма, которую я лично предлагаю.
— Это все? — удивился Франц, пряча деньги в карман мундира. — Ну и черт с тобой! — сказал он в сердцах и хлопнул дверью кабинета.
— А вы что здесь делаете? — спросил он, подойдя к Корчаку.
— Я тоже по делу, — отозвался он, открывая дверь в кабинет.
Хозяин фирмы наотрез отказался от пожертвования «Дому сирот» и, выждав момент, не без удовлетворения сказал Корчаку:
— Я за свое добро готов рот разодрать каждому до самых ушей. Потому к моему добру не подступайся! Почему «Дом сирот» в свое время купил кровати у фирмы «Конрад и Ярнушевич», а не у нас?
Януш Корчак улыбнулся:
— Я вам отвечу, почему... В 1911 году мы купили кровати у «Конрада и Ярнушевича», а в 1920 году приобрели их у вас. Я приглашаю вас, зайдите к нам и посмотрите, в каком состоянии находятся кровати, купленные у «Конрада и Ярнушевича» в 1911 году, а в каком — купленные у вас в 1920 году. Может, вам тогда станет ясно, почему «Конрад и Ярнушевич» обанкротились, а вы построили шестиэтажный дом?..
— Не знаю, что было потом, — признавался смущенно Корчак. — Я пришел в себя на улице. Меня, кажется, побили и сбросили с крыльца, но я не помню, как это было.
Ему памятен был и другой случай. Старый, богатый купец криво улыбался сухими губами, когда выслушивал просьбу Корчака.
— А вы любите своих детей? — спросил его купец.
— Да.
— Вы отдали бы их другому? Нет? Ну, так вот и я люблю свои деньги. Каждая сотня мне родное детище.
Корчак понимающе кивнул головой и решил не наносить ущерба родительским чувствам собственника. Он вежливо поднялся с места. Купец догнал его у дверей:
— Вот вам двое моих детей! Держите! — тихо сказал он сунув ему в руку два банкнота.
Действительность была куда серьезнее, чем легенды и анекдоты. Представление о ней дают те немногие документы, какие чудом уцелели во время варшавского восстания. Есть среди них обращение Корчака к братьям-согражданам по случаю трагических обстоятельств, в каких оказались польские сироты. Он призывал поддерживать двухтысячелетние традиции человечества по оказанию помощи детям, осуждал тех, кто живет только ради себя.
«Исключительные условия требуют от нас исключительных чувств, мер, мыслей и поступков, — писал Януш Корчак. — «Дом сирот» мужественно пережил трагическую неделю, семь снарядов и две попытки грабежа, но погибает от отсутствия человеческого сознания, милосердия и помощи. Просим взаймы 2000 злотых. Вернем их раньше, чем вы думаете. Я видел и пережил три войны и три революции. Умею читать карту войны и знаю наперед, чем она кончится».
В конце добавил: «Обижаемся на тех, кто грубо отказывает нам, отвечая:
— Много вас таких, кто просит.
Отказывают нам, которые просят добром, чтобы отдать тем, которые берут силой...»
Желтое поле, будто звездное небо, приняло их в свои мирные просторы. Где-то там, за вечерней зарей, остался тихий Прушкув с небезопасной дорогой на Варшаву.
Было уже поздно, когда Корчак с детьми добрался до деревни. Скоро сделалось совсем темно. В воздухе разносился сладковато-горький запах палой листвы. Местные жители не успели еще привыкнуть к оккупации. Немцы здесь долго не задерживались, боялись партизан, и польский мундир не вызывал ни у кого удивления. Жизнь в монастыре текла своим чередом. Для «Дома сирот» подготовили две подводы картофеля по двадцать пудов. Сельский староста давал лошадей для доставки картофеля в Варшаву.
Корчак наслаждался мирным видом деревни. Времени у него было достаточно, и он не спеша сновал с детьми по тихим сельским улочкам, наполненным дымом и сумерками. Дети радовались тишине, лесу, запаху дымка. В сторожке пахло жирными наваристыми щами. А в горшке варился бигос[25]. Под плитой весело трещали сухие поленья. Пенистые жирные ручейки стекали по стенкам горшка. Детей посадили за стол. Они давно ничего не ели. В монастыре строго соблюдались все посты. А сторожка — не монастырь. Здесь ребята с аппетитом уплетали щи и вареную картошку[26], которая была ароматнее всяких блюд, какие только подавались когда-либо к столу. После ужина дети уснули, свернувшись калачиком у стынущей плиты, где хозяйка щедро постелила им свежей соломы.
Утром мальчишки разводили огонь под монастырскими котлами, размешивали варившуюся гречневую кашу, кололи каменный уголь с золотистыми тонкими прожилками, а монашки чистили картошку.
