Это было накануне блокады варшавского гетто. В Польше росло движение Сопротивления. В городах на промышленных предприятиях не прекращались диверсии и саботажи. В лесах повсюду хозяйничали партизаны. Поляки уходили в Армию Крайову и Гвардию Людову. В деревнях создавались местные партизанские подразделения — «лесные отряды», а в городах — боевые социалистические организации. Поляки верили, что гитлеровская Германия проиграет войну с Советским Союзом. «Советы» отстояли Москву, стойко защищали Ленинград и подготавливали немцам невиданное поражение на Волге.
В такой обстановке произошла последняя встреча Дембницкого с Янушем Корчаком. У них состоялся крупный и серьезный разговор. Дембницкий направлялся в Келецкое воеводство, где у него были связи с отрядами Крестьянских батальонов. Корчак показался ему тогда уже другим человеком. Жизнь в гетто измучила его. Теперь он соглашался с любыми его предложениями, но вывести детей из гетто было уже трудно. Варшавское гетто усиленно охранялось.
— В Лески так в Лески, — сказал он Дембницкому, — а до окончания войны Гитлер успеет и там всех уничтожить. Мы обсудим со Стефанией, что делать дальше. Я дам тебе знать.
— А если будет поздно? — заметил в ответ Дембницкий.
— Я не заставлю долго ждать. Ну а если... что ж поделаешь. Дети пойдут, и я с ними. Буду о них заботиться. У меня много больных. Не надеюсь, что все будут жить, но ведь кто-то останется. Я — нет. Видишь, какое лицо у меня, как у трупа, все позеленело. Однако я не сдаюсь. Буду бороться.
Они расстались.
На окно уселся воробей, покрутил головкой и чирикнул, узнав Корчака.
И Корчак сразу весь как-то сгорбился и сильно постарел, словно тоже хотел быть маленьким и незаметным, как эта серая птаха. Спина его согнулась, голова, втянутая в плечи, почти коснулась подбородком груди. Только распухший и красный от мороза нос выделялся на пепельном лице. Он глубже уселся в кресло, инстинктивно отодвинув его за шкаф, в темный угол, и отозвался хриплым, еле слышным голосом:
— С добрым утром!
Корчак улыбнулся воробышку одними глазами. Когда он видел детей и птиц, к нему тотчас же возвращалось давнее погожее настроение. Губы внезапно тронула добрая улыбка, она сейчас же переселилась в его ясные глаза за стеклами очков и оставалась там так долго, пока он слышал это одинокое чириканье. Точно такая же улыбка светилась когда-то на его лице, когда он сочинял очередную сказку для детей.
Внезапно показалось Корчаку, что на него повалились снежные хлопья. А сам он очутился среди необозримой толпы и должен кому-то повиноваться. Безумное скопище толкает его в поле, где высятся каменные строения и чернеет труба с черным облаком. Он противится их воле, воздух на мгновение очищается и облако рассеивается. Он снова видит только снежные хлопья в окне.
В тот день Януш Корчак выглядел совсем плохо, скорее походил на призрак, чем на живого человека. Делала его таким позеленевшая кожа исхудавшего, вытянувшегося лица. Он еле держался на ногах. Рассеянный, словно отсутствующий взгляд с трудом задерживался на собеседнике, глаза светились неестественным лихорадочным блеском. Дембницкого пугали его худоба и слабость, но успокаивало и радовало, что Корчак наконец решился покинуть гетто и вывести оттуда детей, соглашался для безопасности разделить всех на группы, а потом поодиночке расселить по деревням.
Но, к сожалению, время было упущено, обстановка изменилась не в их пользу.
— Я даже не смог попрощаться с Корчаком, — признавался Дембницкий Тадеушу. — Гитлеровцы усилили блокаду гетто. Туда невозможно стало подступиться.
Так и не дошли на волю последние слова Корчака. А в июле началось многотысячное шествие на смерть — бесконечный марш смерти с остановкой на Умшлагплаце.
Адась то дрожал от холода, то метался от жара. У него началось кровотечение, на подушке горели кровавые пятна. Говорить даже шепотом не было сил. Ему трудно было дышать.
Корчак сомневался, что ребенок доживет до вечера, но делал все, чтобы спасти Адася, не давал себе ни минуты покоя.
Дневниковая запись кратка, но красноречива:
«Адась умер утром. О, как тяжело жить и как легко умереть!»
Сегодня Кубусь впервые спит спокойно. Днем он глядел на него большими светлыми глазами, но они угасали, как бы теряя свой живой блеск. Его бледное лицо пугало Корчака. Другой Кубусь, не тот, которого он постоянно баловал вниманием, глядел теперь на него.
— Сынок! Что с тобой? — спросил он, взяв его холодную, как лед, руку.
Кубусь не отвечал, не шевелился. Он видел тревожный взгляд Доктора, но какая-то мертвящая, холодная сила сковала его маленькое существо. Доктор своим дыханием отогревал ему лицо, руки. Кубусь не оживал.
