Однажды его полк остановился в опустевшем местечке на Волыни. На улице его встретил старый слепой еврей. Он шел мимо возов, коней, орудий, казаков, ощупывая себе палкой дорогу.
— Это жестоко — оставлять слепого старика в пустом городе, — заметил Корчак.
— Родные хотели его взять с собой, — отозвалась молодая женщина, подходя к старику, — но он заупрямился, не поехал с ними, ведь должен же кто-то остаться у родных могил. Я тоже вот осталась.
Молодую женщину звали Настей. Корчак познакомился с ней, помогая ей отыскивать вещи, которые взяли у нее солдаты. Они должны были вернуть ей все, что взяли, но никто ничего не вернул.
Теперь Корчак чувствовал себя как тот старец и как Настя, у которой солдаты растащили все.
Боли мучили его день и ночь, и спать он не мог. Он чувствовал над собою тень смерти, но работал так, как будто был в полном расцвете сил и здоровья. Только иногда внезапная слабость после приступа боли в почках вынуждала его прекратить работу, но достаточно было несколько минут покоя на свежем воздухе, и он возвращался к детям, говоря: «Вода снова поднялась в старом колодце».
Хотя и не проходила боль в почках и отекали ноги, Корчак продолжал свои занятия с детьми. К довершению несчастья он оступился на лестнице и теперь хромал. Ho никто никогда не слышал от него жалоб, не замечал его беспокойств; напротив, Корчак старался казаться бодрым и веселым и терпеливо требовал того же от других воспитателей. В лице его было столько участия и доброты к чужим бедам и несчастьям, что никто не замечал его собственной слабости. Каждый день он начинал так, словно в нем бил родник нерастраченных сил. Свои недуги Корчак тщательно скрывал от детей, зная, что его состояние непременно отразится и на них.
— Я боюсь огорчить их, — говорил он Стефании Вильчинской, — и стараюсь жить так, как если бы ничего и не произошло.
Он все еще продолжал беспокоить немецкую администрацию своими требованиями. Поставил на сцене «Почту» Рабиндраната Тагора, выражая протест против оккупации Польши.
— Теперь уже мне лучше, а завтра мы снова поднимем занавес, — признавался он режиссеру Эстэре Виногронувне, стараясь не пропустить ни одной постановки.
18 июля 1942 года был последний спектакль. Гитлеровская цензура запретила постановку. Корчак продолжал бороться и однажды обошел все группы, спрашивая у детей, какое впечатление произвел на них Амаль, герой пьесы.
— Странно сознавать, — признавался Корчак, — что можно лепить из них, словно из воска, все что угодно. Дети забывают про хлеб. Чувствую, чтó можно из них сделать. Но это налагает на меня большую ответственность. Единственные минуты, когда я не чувствую боли, — продолжал он, — это когда занимаюсь с детьми.
Зофья Шиманская описывает, как восприняли дети «Почту» Рабиндраната Тагора на сцене. Они внимательно всматривались в маленького Амаля, прикованного к постели тяжелой болезнью. Амаль задыхался в темной камере, оставаясь без солнца, без материнской ласки. Его успокаивают, обещая освободить. В ожидании свободы Амаль умирает...
Необыкновенно талантливо сыграл роль Амаля маленький Абраша. Вот он успокаивается, когда стражник уверяет его, что скоро придет врач и выведет его отсюда.
— Всегда так, — говорит он, — приходит кто-то, взрослый и умный, и освобождает.
Дети ловят каждое слово Амаля. Они тоже задыхаются в стенах гетто, как этот маленький Амаль, который отчаянно припадает к щелям стены, чтобы посмотреть, что происходит по ту сторону. Как им хотелось вместе с Амалем побегать за белкой на лесной поляне, попрыгать по дорожкам, выкупаться в реке, нарвать свежих цветов. Дети забыли, как выглядят полевые цветы. Напрасно ждут они, затаив дыхание, что вот-вот придет освобождение от короля, принесут от него письмо и Амаля освободят. Дети вместе с Амалем верят в это до тех пор, пока Амаль не умрет, совсем как Матиуш на необитаемом острове. «На его улыбающихся губах показалась кровь. Он закрыл глаза и уже не открыл их больше».
В зале наступила траурная тишина. Никто не хлопал. Корчак, сгорбившись, с глубокой грустью в глазах стоял в темном углу зала и молча прощался со зрителями. Молчание — благодарное признание зрителей. Публика признала — значит, поняла. Образ умирающего Амаля был воспринят ею трагически накануне гибели варшавского гетто.
«Потом мне пожимали руки и что-то пытались сказать по поводу постановки, — напишет Корчак в „Дневнике“. — А я искал глазами режиссера — Эстэру Виногронувну, но она куда-то исчезла из зала.
Все почти роли в пьесе исполняли дети. Особенно трудно было сыграть Амаля и Ангела смерти. У зрителей в глазах стояли слезы».
Игорь Неверли спросил Корчака после спектакля, почему он именно эту пьесу Тагора выбрал для постановки в театре «Дома сирот».
Корчак на это ответил:
