Корчак знал, что ему следует делать. Он взглянул на дежурную медсестру, и та стала готовить шприц. Заставить Кубуся выпить глоток припасенного кофе оказалось делом нелегким. Корчак не мог разжать мальчику стиснутых зубов. Он, знавший об опасности, которая грозила его Кубусю, добился-таки своего, пытаясь все еще спасти ребенка. С трудом Кубусь заставил себя проглотить глоток живительной влаги. Ему сделали укол, и он почувствовал возвращение к себе теплоты, мог прошептать: «Еще», мог взять стакан и сделать еще несколько глотков. Его матовое личико и потускневшие глаза постепенно оживлялись. Доктор сам оживал вместе с ним.
— Cынок! — нежно сказал он ему. — Скажи, где у тебя болит?
— Не знаю, — прошептал Кубусь. — Mнe холодно.
Ночью Кубусь снова был как во огне, метался в постели, бредил. Опять Корчак просидел всю ночь возле него, делал ему холодные компрессы и смачивал губы. Кубусь очнулся перед рассветом. Он с удивлением увидел задремавшего в кресле Доктора и хотел дотянуться до него рукой, но не смог — не хватало сил.
Корчак не отходил от детей, а Вильчинская не отходила от Корчака. Она видела, как благодарны ему дети. Никто так не мог ухаживать за больными, как Корчак. Он так занавесил открытые окна, что в комнату проникал приятный полусвет и не было жарко. От этого света цветы на окнах бросали в комнату таинственные тени. Они дрожали в воспаленных глазах детей, на полу и стене, принимая знакомые картины и образы. Оживал детский летний лагерь, лес со своими тенями и солнечными пятнами, с радужными красками на росе. Тени двигались и звали детей за собою, и они бежали за ними, проваливаясь в забытье. Потом они видели Доктора. Он шел и наклонялся над ними, заглядывая им в глаза грустно и нежно, и хотелось заплакать. Доктор шепчет детям ласковые слова, спрашивает: как себя чувствуешь, где у тебя болит? Его руки нащупывают больные места, и сразу становится легче. Почему с таким страхом прослушивает их Доктор? Отчего он так печален и улыбка его не та, прежняя, веселая, счастливая улыбка? Он что-то скрывает от них. Он улыбается им, больным, как отец улыбается детям, чтобы их утешить.
Эти детские глаза так страшны Корчаку, так много без слов говорят ему. Ужели дети должны умереть? Нет! Что за ужасные мысли лезут ему в голову? Но ведь у него самого жар. Ему трудно дышать, постель и одеяло жгут тело. Он опасно болен, это он понимает. И воспитатели, которые помогают ему в обходе, тоже понимают, только не подают виду. Он слабеет и чувствует, что не может побороть свою слабость. Это видят и дети. Противный запах лекарств, опущенные на окнах занавески, молчаливые глаза молодой воспитательницы Эстэры — все это настраивало на грустный лад. Нет, нельзя ему болеть. На кого он оставит детей?
Корчак как врач не поддавался отчаянию, не жаловался на вечную несправедливость начала жизни и ее конца. Консилиум из лучших врачей гетто отнял у него последнюю надежду, но он продолжал бороться за жизнь детей.
Однажды ночью Кубусь, придя в сознание, попытался повернуться к окну.
— Что с тобой? — спросил его Доктор.
— Я хочу посмотреть на луну.
Корчак раздвинул занавеску. В незакрытое окно осторожно заглянул бледный месяц. Голубоватые лучи холодно падали на подоконник, заслоняемый цветами. От них по стене разбегались длинные тени, лезли на потолок, сплетались там, сливаясь и густея.
Тяжело вздохнув, Кубусь спросил, избегая взгляда Доктора:
— А я скоро умру?
— Что ты, малыш? — успокаивал он его. — Откуда у тебя такие мысли?
— Не знаю.
Жалость и боль сжали сердце Доктора. Он поднялся и отошел от постели. Отовсюду глядели на него недоумевающие глаза Кубуся, будто спрашивая, что будет с ним. Ветер шевелил на окне белую занавеску, легкую, как весеннее облако.
15 июля 1942 года. После утреннего обхода Корчак записал: «Дети только и говорят о своих болезнях:
— Какая у тебя температура?
— А у тебя?
— Как ты себя чувствуешь?
— Плохо. А ты?
— А знаешь, сегодня Леон впервые потерял сознание?»
Теперь Корчак понял, чем это было вызвано: у Леона тоже начался туберкулез.
В коридоре шумно.
Дети снуют туда и сюда. С виду все они вроде бы и здоровые. А заглянешь в душу — раздражение, усталость, гнев, бунт, капризы, недоверие, тоска. С ума сводят стоны больных детей, их раздраженные мины и жесты, обиды на взрослых, что мало уделяют им внимания. «Дом сирот» — казарма, «Дом сирот» — тюрьма, «Дом сирот» — муравейник. Гетто напоминает табор изгнанников.
Всю последнюю неделю дети только и жаловались, что они задыхаются в этом противном доме, совершенно забывая, что за порогом его еще хуже: насилие, воровство, убийство. Дети всегда находили виноватых. Виноват был тот, кого они больше всего любили. Они сердились на Корчака и за то, что солнце пекло и было душно, и за то, что дождь шел и было холодно, и за то, что скоро конец лета, а они не едут в «Ружичку». А может, Корчаку только казалось, что дети испортились. Дети как дети. С утра смотрят в окна, за которыми поднималась серая стена, загородившая солнце. Сволочи! Даже солнце отняли у детей. Украли солнце.
