В последнее время книги мало занимали детей. В самом деле, какое им дело до похождения Кайтуся-волшебника, когда они сами, как их Матиуш, заброшены в мир зла. Тот, от кого зависело окончание повести, не в силах был изменить их судьбу, он и сам так же нетерпеливо и напрасно ждет — не идет ли освободитель. Дети не знали, сколько людей беспокоилось о них, но Корчак понимал, что они никогда не простили бы ему, если бы «Дом сирот» перестал существовать. Он и сам был похож на Матиуша Первого, захваченного в плен. Попытки обновить мир детской революцией окончились поражением Матиуша. Упрямство Корчака во что бы то ни стало сохранить «Дом сирот» в условиях гетто привело к трагедии.
Дети называли Корчака своим Матиушем, а теперь перед ними стоял худой старик с больным, опухшим лицом, который все видел и все слышал, что происходит вокруг. Вот, тяжело ступая, прошла прачка, взвалившая себе на спину огромный узел детского белья, которое отдал он в стирку. Значит, еще была у него надежда на жизнь. А когда за окном загромыхали подкованные солдатские сапоги, лицо Корчака исказила гримаса боли. Корчак хотел что-то сказать, но не мог от душившего его волнения. Он упорно уставился неподвижными глазами в окно. Тяжелая дума cдвинула ему брови и обозначила резкие складки на лбу. Он вспомнил последнюю встречу с Дембницким.
«Когда я говорил вам, что в гетто детям не удержаться, вы меня не хотели и слушать», — вспомнились ему вдруг его слова.
Самому Доктору нужен был покой. Отекшие ноги его подкашивались, в голове шумело. Ему неотступно представлялся умерший Адась, неподвижные глаза которого смотрели на него с немым укором.
Корчак видел детей, умиравших на тротуарах улиц. Как сидели они на голом, раскаленном булыжнике, так и умерли, а рядом с ними — их матери. Со всеми подробностями вспоминались Корчаку уличные картины гетто. Вот рабочие с «арийской» стороны бросают трупы в машину для вывоза мусора, негромко перекидываясь между собой замечаниями. Полицай, краснорожий, дюжий детина с расстегнутой кобурой на широком ремне, покрикивает на грузчиков: «Что стали? До ночи собирать будете?»
«И всюду листовки, — напишет Корчак в своем „Дневнике“. — Только на одних: „За неподчинение — расстрел“, на других наоборот: „За подчинение — расстрел“. Смотря какая сторона приказывает.
Готовы действовать чем угодно: кнутом, палкой, пулей — лишь бы требуемый порядок был».
«Теперь прожить день труднее, чем написать книгу. Хотя каждый прожитый день — это уже целая книжка, или по крайней мере глава, на которую в других условиях ушли бы годы. Как, однако, долго живет человек!»
«Я ненавижу, а может, только стараюсь ненавидеть отдельных людей. Таких, как Гиммлер, таких, как Гитлер.
Ну как винить тут одних немцев: работают, а вернее, планируют все так точно, а им мешают, глупо мешают, вот они и недовольны. И я им мешаю. А они снисходительны. Только „хватают“ и приказывают стоять на месте — не мешать, не метаться по улицам.
Добро мне делают, потому что я, суетясь, могу наскочить на шальную пулю. А так стою себе беспечно под стеной, могу спокойно и внимательно смотреть и размышлять. Вот я смотрю и размышляю».
«Вчера была радуга. А потом ясная огромная луна над табором изгнанников.
Почему нельзя успокоить несчастный, сумасшедший табор? Достаточно одного объявления о выборе пути: оставаться здесь или идти дальше. Те, что остаются, пусть отдадут свои вещи тем, кто пойдет дальше. Приближается осень, а они нуждаться будут в одежде, обуви, белье, орудиях труда и посуде».
Корчак вспоминал отступление русских войск в первую мировую войну. Он был офицером царской армии.
