— Надо когда-то научиться мужеству, чтобы спокойно встретиться с Ангелом смерти.
Корчак был усталый и сердитый. Это была душевная усталость человека, неожиданно потерявшего то, что ему дорого и мило. Пустота в душе — пустота в целом мире.
Эстэра не появлялась. Ее схватили — в этом не могло быть и сомнения. Что если он не увидит ее больше? Нет, этого быть не может! А как же дети? Они так любили свою Эстэру.
— Я с самого начала не был уверен, — говорил он Игорю Неверли, — что успех спектакля не повредит ей.
Мало кто знал, что «Почту» Тагора запретила играть гитлеровская цензура. Эстэра хотела поставить пьесу Корчака «Сенат безумцев», но Корчак настоял на «Почте» Тагора. Это был спектакль для детей. За это отняли у них Эстэру. Гитлеровцы жестоко отомстили. Корчак искал ее повсюду, обращался в немецкую комендатуру, но старания были напрасны: Эстэры нигде не было. Словно в знак прощания подарила она детям «Почту» Тагора и пропала. Это прощание пугало Корчака. Безрассудный! Зачем он отпустил ее от себя? Корчак вдруг вскакивал и метался, раскаиваясь и досадуя. Он немного успокоился, решив сейчас же отправиться еще раз в комендатуру гетто и постараться убедить там всех, что это он виноват в постановке «Почты», только он. «Найду Эстэру, или пусть меня отправят в гестапо. Пропадать так пропадать вместе».
Корчак бросился было в комендатуру, но у выхода его остановила Стефания Вильчинская. Корчак глянул на нее с тоской, вспылил, готов был шагнуть через порог, но сейчас же овладел собой, опомнился. Ему совестно стало, что он не подумал о детях.
Вернувшись, Корчак повалился в свое кресло. Его клонило ко сну, он вздрагивал, стонал, словно слышал, как Эстэру терзают в гестапо. Он это чувствовал.
Едва забрезжил рассвет, Корчак после обхода больных снова двинулся из дома. Надежда, без которой нельзя было жить, оживила вдруг его. Найдутся влиятельные и сильные люди, которые постараются пробиться к начальству и убедить, что пьеса Тагора не была опасна для могущественного рейха. В ней нет никакой политики, и Эстэра Виногронувна — всего лишь только воспитательница «Дома сирот». До войны она училась на естественном факультете Варшавского университета. Талантливая танцовщица, она с детства мечтала о балете, и все желали видеть ее в будущем знаменитой балериной, а она выбрала другую профессию, считая, что для балета у нее слишком крохотный рост. В «Доме сирот» она руководила танцевальным кружком, помогала Корчаку в его медицинских обходах, делала перевязки и уколы.
Гитлеровцы схватили ее на улице гетто и увезли для отправки в лагерь смерти.
День гибели гетто совпал с днем рождения Корчака.
Гитлеровская жандармерия и полиция организовали неслыханные уличные облавы. Три раза хватали Корчака, и три раза он попадал в «машину смерти», как называли душегубку на колесах, но каждый раз его таинственным образом освобождали и отпускали домой.
Все последнее время Корчак проводил у постели своих больных малышей, горевших и начинавших бредить. Он поклялся сделать все возможное, чтобы спасти их, он забывал себя, и неустанная работа душевных и физических сил, нуждавшихся в отдыхе, ослабляла его слишком заметно. Вторую ночь он глаз не смыкал, находясь в том душевном напряжении, когда человек забывает о физической усталости. Свое существование он как бы соединил с существованием детей, убежденный, что их смерть будет и его смертью, и не допускавший для себя возможности жить без них.
Чуть свет в «Доме сирот» начиналась обычная возня с проветриванием комнат. Доктор дремал в своем кресле, освежая голову мокрым полотенцем. Он шепотом просил уборщицу, чтобы ходила тише. Ее неловкая, приземистая фигура и широкое сонное лицо с провалившимися глазами раздражали Доктора.
Его ум выносил все, но организм не выдерживал слабости, ноги подкашивались, и тогда, стараясь скрыть от детей свою слабость, Корчак прекращал занятия.
Долго ли это могло продолжаться? Корчак и сам недоумевал, так как давно уже чувствовал, что жизнь, как вода в колодце, уходит с каждым днем. Вскоре он так изнемог и ослаб, что не в состоянии был даже ходить. Написать письмо сестре Анне казалось ему тяжким усилием. Вильчинской он говорил, что хочет сохранить немного сил на последнюю дорогу.
В таком изнеможенном состоянии Корчак готовился совершить свой последний подвиг. Однажды после занятий он лег отдохнуть и был вскоре разбужен шагами подкованных сапог под окнами. К «Дому сирот» был приставлен автоматчик.
