Корчак не выказал того отчаянного страха, как воспитательница Бальбина Гжиб, хотя он точно знал, что началось выселение и никого теперь из дома не выпустят. Ставшие совсем светлыми глаза его не выразили никакого удивления, только чуть посуровели, следя за немецким часовым. Может, Корчак почувствовал себя военнопленным, когда увидел ходившего под окнами автоматчика. Между тем его недуг усиливался, и он провел этот последний день в страдании, а ночь в мучительной бессоннице. Накануне он приказал выдать детям праздничную одежду и, как всегда, весело пил с ними «кофе», а свой хлеб отдал больному Леосю, который ослаб от постоянного недоедания.
4 августа 1942 года Януш Корчак оставил в своем «Дневнике» последнюю запись:
«Я поливаю цветы, бедные цветы на подоконнике сиротского дома.
Засохшая земля ожила и стала дышать.
За моей работой следит часовой. Может, его раздражало, а может, растрогало это мое занятие в шесть часов утра? Стоит и смотрит, широко расставив ноги.
Я поливаю цветы. Моя лысина в окне — для него такая хорошая цель.
У него автомат. Почему он стоит и спокойно смотрит?
Нет приказа.
Может быть, этот немец недавно был учителем в деревне, а может, нотариусом или подметальщиком улиц в Лейпциге, официантом в Кёльне?
Что бы он сделал, если бы я кивнул ему головой или дружески помахал рукой?
Может, он и не знает, что происходит? Не осознает? Он мог только вчера приехать откуда-то издалека».
Эти строки писал Корчак за два дня до смерти в газовой камере. Тогда он еще не знал, что последние усилия его будут направлены на то, чтоб дать детям жить, пока у него была хоть малейшая возможность дышать. Жить, подобно цветам на подоконнике. Цветы слышат солнце.
«5 августа 1942 года. Этот день был ужасный. Он поглотил много жертв, — писал Абрам Левин в своем „Репортаже из варшавского гетто“. — Около 15 тысяч человек гитлеровцы вывели на Умшлагплац. Вывели также 200 детей из „Дома сирот“. Они шли по улицам гетто».
«Это не было шествие к вагонам, это была немая демонстрация протеста против гитлеровского бандитизма. Невиданное до этого времени шествие.
Все дети были построены четверками. Во главе шествия шел Корчак, его глаза были обращены к небу, двоих детей он держал за руки. Другую колонну вела Стефания Вильчинская, третью — Бронятовская. У ее детей были голубые ранцы. Четвертую колонну вел Штернфальд из интерната с улицы Твардой.
Это были лучшие дети Варшавы, которые бросали гитлеровским варварам свое презрение».
Так писал Нахум Ремба, свидетель последнего пути Януша Корчака и его детей.
Прошло много лет, как закончилась война. В Париж, куда съехались ученые и писатели из разных стран мира, чтобы обсудить, как отметить столетие со дня рождения Януша Корчака, приехал также Игорь Неверли. После конференции к нему подошел странный незнакомец.
— Здравствуй, мастер! — произнес он по-французски.
Неверли удивился. Откуда знает его этот пожилой француз?
— Не узнаете, мастер? — спросил он его уже по-польски. — Я ваш ученик Якуб. Тот самый Якубек из «Дома сирот». Помните?
