Связь вдруг оборвалась. Я положил трубку. Мы уже догадывались, откуда звонил Гарри. Вероятно, что-то случилось. Но ждать долго не пришлось. Мы не успели разойтись, как раздался телефонный звонок.
— Гарри больше ничего не скажет. Прощайте! — раздался в трубке чей-то торопливый голос.
Тогда Неверли не знал, что это был голос Якуба.
В своей известной книжке «Как любить ребенка» Корчак написал:
«Берлинская больница и немецкая медицинская литература научили меня пользоваться тем, что мы знаем, чтобы медленно и неуклонно двигаться вперед. Париж научил меня думать о том, чего мы не знаем, но хотим и будем и должны знать. Берлин похож на рабочие будни, полные мелких дел и забот. Париж — это праздник нашего прекрасного завтра с его светлыми предчувствиями, большими надеждами и неожиданностями. Силу желания, боль незнания, радость поисков дал мне Париж. Стремление к мелкой изобретательности, способность все упорядочивать и упрощать вынес я из Берлина».
Теперь Берлин был другой. Отягощенный виной за вторую мировую войну и бойню народов, разрушенный, плохо отстроенный, он не производил уже того впечатления, что в начале века. По обеим сторонам Эльбы происходили процессы, склонявшие Германию к поискам путей развития, а не к той скрупулезной аккуратности и систематичности, которая лежит в основе немецкого «порядка вещей». И Париж был уже не тот, который знал Корчак. Париж утратил силу былых духовных устремлений, но хранил еще надежду на сохранность доброго материального положения.
Мир изменился. Немцы думали о будущем как о неизведанном. Французы судорожно цеплялись за современность и тоже мечтали о неведомом будущем. А мир познавался, как обычно, опытом прошлого. Суть такого соотношения состояла в том, чтобы глубже изучать то, что уже открыто, и открывать то, что еще не познано. Это направляло поступки и действия Януша Корчака. Помирить ведомое с неведомым, тонко и тщательно проводить исследования, обогащаться познаниями, чтобы дальше делать открытия, чувствовать радость приближения к открытию и счастье нового поиска — такова была своеобразная диалектика Корчака. В какой-то степени он пользовался польским наследием социалистического мышления — работами Налковского, Кшивицкого, Давида, Абрамовского. Корчак в прямом смысле применял диалектику в польской педагогике и в детской медицине. Нас убеждает в этом общественная направленность его деятельности. Не всегда обращалось у нас на это внимание, а потому создавались разнородные мифы о Корчаке — национальные, религиозные, идеологические, а мы проходили мимо главного — к чему стремился Корчак, кого и как хотел он воспитать.
Много говорилось о том, что Корчак воспитывал «доброго человека», но никто конкретно не знал, что это означало. У каждого свое понимание доброты. Поэтому каждый иначе представляет воспитательные цели Корчака. Это не упрек, а скорее похвала, так как говорит о богатом содержании идей Корчака, о том, какую большую ценность представляет все его наследие. В этом немалая заслуга его исследователей. Если все они находят в Корчаке так много разного, то спор между ними развивает знание о воспитании вообще, а не только о наследии Корчака.
Для одних Корчак был «масоном», подрывавшим авторитет церкви, «искусителем детских душ», как писала национал-демократическая пресса. Для революционно настроенной молодежи, в том числе и для некоторых его воспитанников, он был консерватором, воздвигавшим барьеры на пути к революционному социалистическому воспитанию, холодным лабораторным исследователем, лишенным каких-либо общественных интересов или создававшим искусственные условия, которые изолировали детей от внешнего мира и тем самым от общественной борьбы, обрекая их на беспомощное состояние при столкновении с жестокой реальной действительностью.
Интересно в этом отношении сообщение Стеллы Элиасберг[46]:
«Когда в начале 30-х годов возник кружок бывших воспитанников, начался разлад. Некоторые критически относились к воспитательным методам Корчака. Я помню одно кружковское заседание. Его вел cын бывшей интендантки «Дома сирот». После многих выступлений слово взял подросток, исключенный в свое время из интерната. Он обрушил на Корчака целый поток обвинений. Потом выступил другой подросток, когда-то любимец интерната. Он упрямо спрашивал Корчака: «Зачем вы нас измеряли да взвешивали, если потом оставили без помощи, обреченных на бессмысленную борьбу за существование?»
