Это была нелегкая задача, но наконец осталась нерешенной лишь одна деталь – день, в который все начнется. Теперь все посмотрели на Альберта Лутули, сидевшего во главе стола, и он не колебался.
– Двадцать шестое июня, – сказал он и, когда послышался гул одобрения, продолжил: – Значит, так тому и быть. Мы все знаем свои задачи.
И он отсалютовал всем поднятыми большими пальцами:
– Amandla! Сила! Ngawethu! Она наша!
Когда Мозес вышел туда, где под каучуковым деревом стоял его старый «бьюик», закат уже окрасил небо пылающими тонами ярко-оранжевого и тлеюще-красного, а у машины его ждал Джо Цицеро. Он прислонился к серебристому стволу одного из эвкалиптов, скрестив руки на широкой груди, похожий на медведя, невысокий, коренастый и могучий.
При виде Мозеса он выпрямился.
– Можешь ли ты подвести меня до Браамфонтейна, товарищ? – спросил он, и Мозес открыл для него дверцу «бьюика».
Минут десять они ехали молча, прежде чем Джо тихо произнес:
– Странно, что мы с тобой ни разу не говорили наедине.
Он говорил с едва уловимым акцентом, черты его бледного лица над короткой щетинистой бородкой были плоскими и славянскими, а глаза темными, как лужи дегтя.
– Почему это так странно? – спросил Мозес.
– У нас одинаковые взгляды, – ответил Джо. – Мы оба истинные сыны революции.
– Ты в этом уверен?
– Уверен, – кивнул Джо. – Я наблюдал за тобой и слушал тебя с одобрением и восхищением. Я верю, что ты – один из тех стальных людей, в которых нуждается революция, товарищ.
Мозес промолчал. Он не сводил глаз с дороги, его лицо оставалось бесстрастным, он позволил воцариться тишине, вынуждая спутника нарушить ее.
– Как ты относишься к России-матушке? – наконец тихо спросил Джо.
Мозес ненадолго задумался над вопросом.
– Россия никогда не имела колоний в Африке, – осторожно произнес он. – Я знаю, что она поддерживает борьбу в Малайе, Алжире и Кении. Уверен, она искренний союзник угнетенных народов во всем мире.
Джо улыбнулся и закурил новую сигарету «Спрингбок» из плоской красно-белой пачки. Он был заядлым курильщиком, и его короткие пальцы покрылись темными коричневыми пятнами.
– Путь к свободе крут и каменист, – пробормотал он. – А революция не бывает спокойной и безопасной. Пролетариат необходимо защищать от него самого революционной гвардией.
– Да, – согласился Мозес. – Я читал и Маркса, и Ленина.
– Значит, я был прав, – негромко произнес Джо Цицеро. – Ты истинный приверженец. Мы должны стать друзьями – хорошими друзьями. Впереди трудные дороги, и понадобятся стальные люди.
Он перегнулся к заднему сиденью и взял свой плоский чемоданчик.
– Ты можешь высадить меня у центрального вокзала, товарищ, – сказал он.
Спустя два часа после наступления полной темноты Мозес добрался до лагеря в ущелье у Сунди-Кэйвз и остановил «бьюик» рядом со сборным бараком из гофрированного железа, что служил экспедиции офисом и лабораторией. Мозес направился по дорожке, что вела к палатке Тары Кортни, ступая тихо, чтобы не испугать женщину. Он увидел ее тень на холщовом боку палатки. Тара лежала на раскладушке, читая при свете керосиновой лампы, и Мозес увидел, как она вздрогнула, когда он поскреб по ткани.
– Не бойся, – тихо произнес он. – Это я.
Ответом ему послужил тихий, но дрожащий от радости вскрик:
– О боже! Я думала, ты никогда не появишься!
Она сходила по нему с ума. Другие беременности всегда вызывали у нее тошноту и отечность, и мысль о сексе в такое время рождала у нее отвращение. Но теперь, хотя она была уже на четвертом месяце, ее желание стало сродни настоящему безумию. Мозес вроде бы чувствовал ее нужду, но не пытался ее удовлетворить. Он лежал обнаженный на спине на раскладушке, неподвижный, как глыба черного гранита. Тара сама бросилась на него, чтобы пронзить себя его пикой. Она всхлипывала и издавала негромкие крики и повизгивания. Ее тело, одновременно неуклюжее и ловкое, еще не распухшее от скрытого внутри младенца, билось и извивалось над Мозесом, а он лежал все так же молча и неподвижно. Тара, казалось, уже выходила за пределы физической выносливости, за пределы плоти, ненасытная и отчаянно неутолимая, пока наконец изнеможение не одолело ее, и она скатилась с Мозеса, едва дыша, ее каштановые волосы потемнели от ее собственного пота и прилипли ко лбу и шее, а на бедрах появилась тонкая розовая струйка крови, настолько дикой была ее страсть.
Мозес укрыл ее простыней и держал в объятиях, пока она не перестала дрожать и ее дыхание не выровнялось, а потом сказал:
– Скоро все начнется – дата согласована.
Тара была настолько вне себя, что далеко не сразу его поняла и просто тупо качала головой.
– Двадцать шестого июня, – сказал Мозес. – По всей стране, в каждом городе, в одно и то же время. Завтра я поеду в Порт-Элизабет на Восточном Кейпе, чтобы оттуда всем руководить.
Это было за сотни миль от Йоханнесбурга, а ведь Тара приехала сюда специально для того, чтобы быть рядом с ним. Охваченная меланхолией после акта любви, она ощутила себя обманутой и оскорбленной. Ей хотелось протестовать, но она с усилием остановила себя.
– Как долго ты там пробудешь?
– Несколько недель.
