Тара восхищалась энергией этой девушки, быстротой ее ума и легкостью речи, а также ее способностью точно определять правильные ракурсы съемки и направлять оператора. Это вызвало у Тары чувство ненужности, и отсутствие собственного таланта и творческих способностей раздражало ее. Тара поймала себя на том, что обижается на девушку, которая так наглядно указала ей на ее собственную неполноценность.
А потом все стало несущественным. Невзрачный старый «бьюик» въехал во двор миссии, из него вышел высокий человек и направился к ним. Мозес Гама был одет в светло-голубую рубашку с распахнутым воротом, короткие рукава которой открывали гладкие мускулы рук и шеи; синие брюки, сшитые на заказ, удерживал на узкой талии ремень. Таре не пришлось что-либо говорить, все сразу поняли, кто это такой, и Китти Годольфин, стоявшая рядом с Тарой, тихо выдохнула:
– Боже, да он прекрасен, как черная пантера!
Неприязнь Тары по отношению к ней тут же переросла в жгучую ненависть. Ей захотелось броситься к Мозесу и обнять его, чтобы Китти поняла, что он принадлежит ей, но вместо этого она молча стояла, когда он остановился перед Китти и протянул правую руку.
– Мисс Годольфин? Наконец-то! – сказал он, и его голос снова вызвал мурашки на коже Тары.
Весь остальной день они потратили на маршрутные съемки и съемку фоновых материалов, теперь с Мозесом в качестве постоянной центральной фигуры. Нью-Брайтон был типичным южно-африканским пригородом, с рядами одинаковых дешевых домиков, выстроенных геометрически правильными квадратами и разделенных узкими улочками. Некоторые из улиц были вымощены, другие оставались чем-то вроде ухабистых проселков с лужами грязи, где шумно играли дети дошкольного возраста, многие голышом, другие лишь в рваных шортах.
Китти снимала Мозеса, обходившего лужи, приседавшего на корточки, чтобы поговорить с детьми, поднимавшего на руки особенно киногеничного черного ангелочка и вытиравшего ему сопливый нос.
– Это потрясающе! – восторгалась Китти. – Он будет великолепно выглядеть на экране!
Дети бежали за Мозесом, смеясь и прыгая вокруг него, словно он был Крысоловом, а женщины, привлеченные суматохой, выбегали из убогих домишек. Когда они узнавали Мозеса и видели камеры, они начинали петь и танцевать. Они были прирожденными актрисами и не страдали пустой стыдливостью, а Китти успевала везде, делая фото и заставляя кинокамеру снимать под необычными ракурсами, явно наслаждаясь тем, что делала.
Ближе к вечеру в поселок с работы в городе начали возвращаться на автобусах и поездах мужчины. Большинство из них стояли у сборочных конвейеров заводов «Форд» и «Дженерал Моторс» или же работали на шинных производствах «Гудеар» и «Файерстоун», потому что Порт-Элизабет и его город-спутник Уйтенхаген образовывали центр автомобильной промышленности.
Мозес шел по узким улочкам, камера следовала за ним, а он останавливался, чтобы поговорить с возвращавшимися рабочими, и камера фиксировала их жалобы и проблемы, большинство из которых были заботами повседневной жизни, беспокойством о том, как свести концы с концами, пока остается пограничная линия, обозначенная целым лесом расовых законов. Китти могла бы вырезать большую часть всего этого, вот только каждый упоминал о том пункте в законе о пропусках, который люди ненавидели и боялись больше всего: пункте о «предъявлении по требованию». При этом в каждом эпизоде, который снимала группа Китти, Гама оставался центральным героем.
– Когда я сделаю этот фильм, Мозес станет таким же знаменитым, как Мартин Лютер Кинг! – с энтузиазмом заявляла Китти.
Позже они присоединились к монахиням за скромным ужином, но и после этого Китти не удовлетворилась. Перед одним из коттеджей неподалеку от миссии какая-то семья готовила еду на открытом огне, и Китти с Мозесом подошли к ним; Мозес, обращаясь к людям, нагнулся над костром, и огонь осветил его лицо, добавляя драматичности к уже снятому материалу. На заднем плане одна из женщин напевала колыбельную младенцу, которого держала у груди, а вокруг слышались негромкие звуки местной жизни, где-то болтали дети, а где-то лаяли бездомные собаки…
Слова Мозеса брали за душу, он говорил низким волнующим голосом, описывая страдания своей земли и своего народа, так что Тара, слушавшая его в темноте, заметила вдруг, что по ее щекам катятся слезы.
Утром Китти оставила свою команду в миссии, и они втроем, Китти, Тара и Мозес, без фото- и кинокамер, поехали в «бьюике» к железнодорожной станции, обслуживавшей пригород, и наблюдали, как черные пассажиры, словно пчелиный рой, вливались в те ворота станции, над которыми было написано: «НЕ ДЛЯ БЕЛЫХ – NIE BLANKES»; они толпились на платформе, предназначенной для черных, и, как только подошел поезд, хлынули в вагоны, предназначенные для них.
