– За детьми будущее, – кивнул Мозес, глядя вперед, на крутой синий серпантин дороги, что поднималась по склону, мимо зеленых холмов Маджуба, где буры разбили британцев в первой из многих последовавших битв. – На стариков нет надежды. Ты видела их на свадьбе, они же брыкались и упирались, как необъезженные волы, когда я пытался показать им дорогу… но дети, ах, дети! – Он улыбнулся. – Они словно чистые, свежие листы бумаги. Ты можешь писать на них все, что захочешь. Старые люди упрямы и непробиваемы, но дети – это глина, мягкая нетерпеливая глина, которая жаждет обрести форму под рукой гончара. – Он поднял одну руку. Пальцы у него были длинными, прекрасной формы, это была рука хирурга или художника, а бледно-розовая ладонь была гладкой, не изуродованной трудовыми мозолями. – У детей еще нет моральных принципов, они ничего не боятся, смерть находится за пределами их понимания. Все это они приобретают позже благодаря наставлениям старшего поколения. Они становятся идеальными солдатами, потому что ни в чем не сомневаются, а для того чтобы нажать на спусковой крючок, не требуется большой физической силы. Если враг убивает их, они превращаются в идеальных мучеников. Окровавленный труп ребенка вселяет ужас и раскаяние даже в самое черствое сердце. Да, дети – наш ключ к будущему. Твой Христос знал это, когда говорил: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне».
Виктория повернулась на кожаном сиденье «бьюика» и во все глаза уставилась на него.
– Твои слова жестоки и богохульственны, – прошептала она, разрываясь между своей любовью и инстинктивным неприятием того, что он только что сказал.
– А твоя реакция доказывает их справедливость, – ответил Мозес.
– Но… – Виктория помолчала, боясь задать вопрос и услышать его ответ. – Но ты хочешь сказать, что мы должны использовать наших детей…
Она не договорила, и в ее сознании всплыло педиатрическое отделение ее больницы. Виктория провела там счастливейшие месяцы своей жизни, помогая малышам.
– Ты хочешь сказать, что мог бы поставить детей на первую линию борьбы – как солдат?
– Если ребенок не может вырасти свободным человеком, он вполне может погибнуть в детстве, – сказал Гама. – Виктория, ты ведь уже слышала, как я говорил это прежде. А теперь пришло время для тебя научиться верить в это. Нет ничего такого, чего я не мог бы сделать, нет цены, которую я не готов был бы заплатить ради нашей победы. Если мне придется увидеть тысячу погибших детей ради того, чтобы сотня тысяч других стала свободными людьми, для меня это приемлемая сделка.
И тут впервые в своей жизни Виктория Динизулу по-настоящему испугалась.
В ту ночь они остановились в доме Хендрика Табаки в поселении Дрейкс-фарм, но лишь гораздо позже полуночи смогли удалиться в маленькую спальню, оставленную для них, потому что слишком многие требовали внимания Мозеса: и люди из отрядов «буйволов», и представители шахтерского профсоюза, и посланники Африканского национального совета, и с десяток просителей, подкравшихся тихо, как шакалы ко льву, как только по городку разнеслась весть о возвращении Мозеса Гамы.
Виктория присутствовала на всех этих встречах, хотя она не произносила ни слова, а просто тихо сидела в углу комнаты. Поначалу мужчины были удивлены и недоумевали, бросая на нее быстрые взгляды, и не спешили говорить о своих делах, пока Мозес не нажимал на них. Ни один из них не привык к присутствию женщины при обсуждении важных вопросов. Однако никто не решался протестовать, пока в комнату не вошел представитель Африканского национального конгресса. Он воплощал в себе всю силу и важность конгресса, поэтому первым заговорил о присутствии Виктории.
– Здесь женщина, – сказал он.
– Да, – кивнул Мозес. – Но это не просто женщина, это моя жена.
– Не важно, – возразил посланник. – Это вне обычая. Это мужские дела.
– Наша цель состоит в том, чтобы разрушить и сжечь старые обычаи и создать новые. В этом начинании нам понадобится помощь всего нашего народа. Не только мужчин, но и женщин, и детей тоже.
Последовало долгое молчание, пока посланник размышлял под мрачным неумолимым взглядом Мозеса.
– Женщина может остаться, – сдался он наконец.
– Да, – кивнул Мозес. – Моя жена останется.
Позже, в темноте спальни, на узкой односпальной кровати, Виктория прижалась к нему, мягкие пластичные изгибы ее тела подстроились под твердые мускулы Мозеса, и она сказала:
– Ты оказал мне честь, сделав частью твоей борьбы. Как и дети, я хочу стать солдатом. Я подумала об этом и поняла, что могу сделать.
– Расскажи, – предложил он.
– Женщины. Я могу организовать женщин. Начать я могу с медсестер в больнице, потом перейду к другим – ко всем! Мы тоже должны участвовать в борьбе наравне с мужчинами.
Мозес крепче обнял ее.
– Ты львица, – сказал он. – Прекрасная зулусская львица.
– Я чувствую биение твоего сердца, – прошептала Виктория, – и мое собственное сердце бьется в том же ритме.
