– Однако я должна предупредить вас, что это будет опасно. Противостояние может привести к насилию и даже кровопролитию, – сказала Тара и поняла, что угодила в точку.
– Хэнк! – закричала Китти Годольфин через гостиную своего номера, где съемочная группа распласталась на стульях и диванах, словно горемыки, пережившие бомбежку, слушая включенное на полную громкость радио, из которого гремела новая рок-н-ролльная сенсация: певец требовал не наступать на его синие замшевые туфли. – Хэнк! – Китти повысила голос, перекрикивая Элвиса Пресли. – Укладывай камеры! Мы едем в какой-то Порт-Элизабет. Если сможем найти эту чертову дыру.
Они всю ночь ехали в «паккарде» Тары, и рессоры прогибались под тяжестью тел и съемочного оборудования. Хэнк за время путешествий по этой стране обнаружил, что конопля растет здесь как сорняк в большинстве деревень в резервациях Зулуленда и Транскея. В условиях, которые это растение сочло вполне приемлемыми, оно достигало размеров небольшого дерева. Лишь немногие представители старшего поколения чернокожих племен курили его сухие листья; и хотя конопля была объявлена вредным растением и внесена в список опасных наркотиков, ее употребление было столь незначительным и ограничено лишь самыми примитивными племенами в отдаленных районах – ведь ни один белый или образованный африканец никогда не опустился бы до того, чтобы курить коноплю, – поэтому власти не предпринимали особых усилий к ограничению ее выращивания и продажи. Хэнк обнаружил неисчерпаемые запасы того, что он назвал «чистым золотом», которое можно купить за гроши.
– Черт, мешок этого добра на улицах Лос-Анджелеса принес бы мне сотню тысяч долларов! – с довольным видом бормотал он, раскуривая самокрутку и откидываясь на спинку сиденья «паккарда».
Тяжелый аромат листьев наполнил салон машины, и Хэнк после нескольких затяжек передал сигарету Китти, сидевшей впереди. Китти глубоко затянулась и задержала дым в легких, насколько смогла, прежде чем выдохнуть его легкой бледной струйкой на ветровое стекло. Потом протянула окурок Таре.
– Я не курю табак, – вежливо сказала Тара.
Телевизионщики засмеялись.
– Это не табачок, милая, – сказал ей Хэнк.
– А что это?
– Здесь это называется дагга[11].
– Дагга…
Тара была потрясена. Она помнила, как Сантэн выгнала одного из слуг, поймав его за таким курением.
«Он уронил супницу „Розенталь“, ту, что принадлежала царю Николаю! – жаловалась Сантэн. – Когда они начинают это курить, они становятся совершенно бесполезными».
– Нет, спасибо, – быстро сказала Тара, но тут же подумала, как разгневался бы Шаса, узнай он, что ей предложили такое. – Ох, ладно… – Она взяла окурок, ведя «паккард» одной рукой. – И что с этим делать?
– Просто вдохни и задержи дыхание, – посоветовала Китти, – и отдайся ощущениям.
Дым царапал горло Тары и обжигал легкие, но мысль о возмущении Шасы придала ей решительности. Она старалась не закашляться, удерживая дым.
Постепенно она ощутила, как расслабляется, и мягкое тепло эйфории вызвало в ее теле легкость, а мыслям придало ясность. Все ее душевные страдания стали мелкими и остались позади.
– А я неплохо себя чувствую, – пробормотала она; и когда все засмеялись, она тоже захохотала, гоня машину сквозь ночь.
Рано утром, еще до того, как совсем рассвело, они достигли побережья, обогнув залив Алгоа, где Индийский океан глубоко врезался в континент и ветер взбивал на зеленых водах белую пену.
– Куда мы теперь? – спросила Китти.
– В чернокожий пригород Нью-Брайтон, – ответила Тара. – Там есть миссия, ею руководят немецкие монахини, учат и лечат, это сестры ордена святой Магдалины. Они ждут нас. Вообще-то, нам нельзя оставаться в том поселении, но они все устроили.
Сестра Нунциата была красивой светловолосой женщиной, ненамного старше сорока лет. У нее была чистая ухоженная кожа, и держалась она уверенно и дружелюбно. Монахиня носила светло-серую одежду их ордена и белую головную накидку до плеч.
– Миссис Кортни, я ждала вас. Наш общий друг приедет попозже этим утром. Вам захочется принять ванну и отдохнуть, конечно.
Она повела их в кельи, приготовленные для них, и извинилась за скромные удобства. Китти и Тара устроились в одной келье. Пол здесь был голым, цементным, а единственным украшением служило распятие на побеленной стене; на пружинах железных кроватей лежали тонкие, твердые матрасы из кокосового волокна.
– Она просто великолепна! – кипела энтузиазмом Китти. – Я должна включить ее в фильм. Монахини всегда дают отличный материал.
Как только они искупались и распаковали оборудование, Китти приступила к делу. Она записала отличное интервью с сестрой Нунциатой; немецкий акцент женщины усиливал интерес к ее словам, а потом они засняли чернокожих детей в школьном дворе и приходящих пациентов, ждущих перед больничкой.
