Она опять умолкла, кое-что вспомнив. Накануне днем по дороге на пляж Китти попросила ее остановиться у почты, потому что ей нужно было отправить телеграмму. Однако, глядя через дорогу в окно почты, Тара видела, как Китти проскользнула в одну из стеклянных телефонных будок. Тогда ее это просто озадачило.
– Ты! – выдохнула она. – Это ты предупредила полицию!
– Послушай, милая, – огрызнулась Китти. – Эти люди хотят, чтобы их арестовали. В этом-то и весь смысл. А я хочу снять, как их арестовывают. Я сделала это ради всех нас…
Она не договорила и склонила голову набок.
– Слушайте! – воскликнула она. – Вот они идут!
Издали донеслись звуки песни, сотни голосов сливались воедино, и полицейские у станции зашевелились и стали нерешительно оглядываться.
– Отлично, Хэнк! – рявкнула Китти. – Начинаем!
Они выскочили из «паккарда» и поспешили занять выбранные заранее позиции, неся с собой оборудование.
Старший полицейский с золотым кантом на фуражке был капитаном. Тара разбиралась в полицейских званиях благодаря личному опыту. Он отдал констеблям какой-то приказ. Двое из них направились через дорогу к съемочной группе.
– Снимай, Хэнк! Не останавливайся! – донесся до Тары голос Китти.
Пение к этому времени стало громче. Прекрасный звучный припев «Nkosi Sikelel’i Afrika», подхваченный тысячами африканских голосов, вызвал у Тары дрожь.
Два констебля были уже на полпути к телевизионщикам, когда первый ряд протестующих обогнул ближайшие лавки и коттеджи, и полицейский капитан поспешил призвать своих людей обратно.
Чернокожие люди шагали по двадцать в ряд, взявшись за руки, заполняя дорогу от тротуара до тротуара, и над ними звучала песня, а за первыми следовала огромная колонна черных фигур. Некоторые были одеты в деловые костюмы, другие – в потрепанную рваную одежду, среди них были и седовласые, и подростки. В центре первого ряда, возвышаясь над всеми, подтянутый, как солдат, с обнаженной головой, маршировал Мозес Гама.
Хэнк выбежал на дорогу, от него не отставал звукооператор. С камерой на плече Хэнк пятился задом наперед перед Мозесом, ловя его в кадр, а звукооператор записывал его голос, взлетавший над хором, глубокий и прекрасный, голос самой Африки, а лицо Мозеса пылало почти религиозной лихорадкой.
Капитан полиции поспешил поставить своих людей поперек входа для белых, и они нервно крутили в руках дубинки, бледнея в лучах раннего солнца. Колонна повернула с дороги и начала подниматься по ступеням к воротам, и капитан шагнул вперед и раскинул руки, останавливая людей. Мозес Гама тоже поднял одну руку. Колонна резко остановилась, и песня затихла.
Капитан был высоким мужчиной с приятным немолодым лицом. Тара могла видеть его поверх голов, поскольку он стоял намного выше, и он улыбался. Это было нечто такое, что поразило Тару. Стоя перед сотнями чернокожих протестующих, он улыбался!
– Ну что такое! – заговорил капитан, повысив голос, как школьный учитель, обращающийся к разбушевавшимся ученикам. – Вы же знаете, что не можете этого сделать, это просто ерунда, ребята! Вы ведете себя как мелкие хулиганы, но я же знаю, что вы хорошие люди! – Все так же улыбаясь, он выбрал взглядом нескольких вожаков в передних рядах. – Мистер Дхлоув и мистер Хандела – вы же входите в комитет по управлению, как вам не стыдно!
Он погрозил пальцем, и мужчины, к которым он обратился, опустили голову и неловко усмехнулись. Атмосфера в колонне начала меняться. Капитан представлял собой отца, строгого, но вполне благожелательного, а они были детьми, озорными, но в глубине души добрыми и послушными.
– Уходите-ка, все вы! Отправляйтесь домой и не валяйте дурака! – призвал их капитан, и колонна заколебалась.
В задних рядах послышался смех, и некоторые из тех, кто не слишком охотно присоединился к маршу, начали потихоньку уходить. Констебли за спиной капитана уже облегченно посмеивались, а толпа забурлила, разбиваясь на части.
– Черт побери! – с горечью выругалась Китти. – Что за проклятое разочарование! Я зря потратила время…
Но тут на верхней ступени лестницы, ведущей к вокзалу, возникла высокая фигура, вышедшая из толпы, и над людьми зазвучал голос, вынуждая их замолчать и застыть на месте. Смех и улыбки погасли.
– Мой народ! – воскликнул Мозес Гама. – Это ваша земля! У вас есть данное свыше право жить на ней в мире и достоинстве! Это здание принадлежит всем, кто здесь живет, и вы вправе войти туда точно так же, как любой другой из живущих здесь. Я иду туда – вы пойдете за мной?
Нестройный, неуверенный хор поддержки раздался из передних рядов, а Мозес повернулся к капитану:
– Мы входим туда, капитан. Арестуйте нас или отойдите в сторону.
В этот момент поезд, набитый чернокожими пассажирами, остановился у платформы, и люди высунулись из окон вагонов, ободряюще крича и топая ногами.
– Nkosi Sikelel’i Afrika! – запел Мозес и, высоко подняв голову, зашагал вперед под знак, предупреждающий, что вход разрешен только белым.
– Ты нарушаешь закон! – закричал капитан. – Арестуйте этого человека!
Констебли двинулись вперед, чтобы выполнить приказ.
В толпе сразу же раздались крики:
