– Меня арестуйте! Меня тоже арестуйте!
Люди бросились вперед, подхватив Мозеса, словно он попал в мощную приливную волну.
– Арестуйте меня! – декламировали они. – Малан! Малан! Подойдите и арестуйте нас!
Толпа хлынула в ворота, и констебли не смогли сопротивляться ей, они лишь бессильно толкались, пытаясь вырваться из массы тел.
– Арестуйте меня! – Это уже превратилось в настоящий рев. – Amandla! Amandla!
Капитан с трудом держался на ногах, криком призывая к себе своих людей, но его голос тонул в речитативе: «Сила! Сила!» Фуражку сбили капитану на глаза и толкали его к платформе. Оператор Хэнк находился в самой гуще, держа камеру над головой и снимая все подряд. Вокруг него белые лица констеблей подпрыгивали, как пена на бешеном людском потоке. Из вагонов навстречу толпе выскочили черные пассажиры, и над всем этим взлетел голос:
– Jee!
Это был боевой клич, превращавший воинов нгуни в яростных берсерков.
– Jee! – отозвалась добрая сотня голосов, и снова: – Jee!
Послышался звон разбитого стекла, одно из вагонных окон разлетелось, когда наружу высунулось чье-то мощное плечо, и снова прозвучало:
– Jee!
Один из белых констеблей споткнулся и упал навзничь. По нему тут же пронеслись ноги, и он закричал, как попавший в силок кролик.
– Jee! – распевали мужчины, превращаясь в воинов, сбрасывая с себя тонкий налет западных манер.
Разбилось еще одно стекло. К этому времени платформа была сплошь забита людьми. Из кабины локомотива толпа вытащила перепуганного машиниста и его кочегара. Их окружили и награждали тычками и пинками.
– Jee! – продолжали петь люди, приседая и подпрыгивая, доводя себя до убийственного безумия. Глаза горели от жажды крови, лица превратились в блестящие черные маски.
– Jee! – пели они. – Jee!
И Мозес Гама пел вместе с ними.
Пусть другие призывают к сдержанности и пассивному сопротивлению, все это было забыто, сейчас кровь Гамы кипела от давно копившейся ненависти, и он выкрикивал: «Jee!» – и его кожа чесалась от атавистической ярости, а боевое сердце, казалось, заполнило всю грудь.
Полицейского капитана, все еще державшегося на ногах, оттеснили к стене кабинета начальника станции. Один эполет сорвали с плеча его мундира, фуражку он потерял. Кончики его усов были испачканы кровью, потому что чей-то локоть угодил ему в зубы, и теперь он пытался достать из кобуры на поясе оружие.
– Убей! – прогремел чей-то голос. – Bulala!
И призыв был подхвачен. Черные руки ухватили капитана за лацканы, когда он все же достал служебный револьвер и попытался поднять его повыше, но толпа слишком плотно окружила его. И он выстрелил от бедра, не глядя.
Выстрел прозвучал оглушительно, кто-то вскрикнул от неожиданности и боли, и толпа отшатнулась от капитана, оставив упавшего на колени молодого чернокожего в армейской куртке, который стонал и хватался за живот.
Капитан, бледный и задыхающийся, поднял револьвер и снова выстрелил, в воздух.
– Убирайтесь от меня! – крикнул он хриплым, срывающимся от ужаса и напряжения голосом.
Один из его людей, упавший на колени, тоже был затоплен толпой, но он сумел достать револьвер и решительно выстрелил, тем самым расчистив пространство вокруг себя.
Тут люди побежали, застревая в дверях, толкаясь, ища укрытия от огня, и уже все констебли стреляли, кто-то стоя на коленях, все растрепанные и испуганные, и пули врезались в массу тел с громкими мясистыми хлопками, словно некая домохозяйка выколачивала пыль из висящего на веревке коврика. Воздух наполнился запахом пороха, пыли и крови, запахом пота немытых тел и вонью ужаса.
Люди кричали и толкались, пробиваясь обратно на улицу, оставляя павших товарищей на платформе в лужах крови, не обращая внимания на раненых, в отчаянии тащившихся вслед за всеми.
А немногочисленные полицейские поспешно помогали друг другу подняться на ноги, все были избиты и окровавлены, в порванных мундирах. Полицейские подобрали машиниста и кочегара и, хромая и поддерживая друг друга, с оружием в руках, пересекли платформу, перешагивая через тела и кровь, и быстро побежали вниз, к двум стоявшим в сторонке фургонам.
На другой стороне дороги толпа снова собралась, люди кричали, потрясали кулаками и снова запели, когда полицейские быстро забрались в машины и умчались на полной скорости; потом все стали швырять камни вслед фургонам, выкрикивая оскорбления.
Тара наблюдала за всем из своего «паккарда», стоявшего в стороне, и теперь просто застыла от ужаса, слыша звериный рев толпы, сквозь который прорывались крики и стоны раненых.
Мозес Гама подбежал к ней и резко сказал в открытое окно:
– Поезжай и привези сестру Нунциату. Скажи, что нам нужна вся помощь, какую только она сумеет организовать.
Тара молча кивнула и завела мотор. Через дорогу она видела Китти и Хэнка, продолжавших съемку. Хэнк присел рядом с каким-то раненым, снимая крупным планом искаженное болью лицо, потом переводя камеру на лужу крови, в которой тот лежал.
