В это мгновение из оперативного зала донесся такой громкий голос, что все посмотрели в ту сторону. Даже Манфред повернул голову на звук и прищурил светлые глаза. Офицер, сидевший спиной к ним, держал возле уха телефонную трубку и что-то записывал в блокноте. Теперь он с треском бросил трубку на рычаг, выдернул из блокнота верхний листок и поспешил в комнату с картой.
– В чем дело? – резко спросил старший офицер.
– Мы нашли его, сэр! – Голос офицера звенел от возбуждения. – Мы нашли Мозеса Гаму! Он в Порт-Элизабете. Меньше двух часов назад он возглавил бунт в Нью-Брайтоне, на железнодорожной станции. Полицейские подверглись нападению и были вынуждены открыть огонь в целях самозащиты. Убито не меньше семи человек, одна из них – монахиня. Над ней чудовищно надругались, есть даже неподтвержденное донесение, что произошел акт каннибализма, а потом ее тело сожгли.
– Там уверены, что это он? – спросил Манфред.
– Никаких сомнений, министр! Его уверенно опознал информатор, который лично с ним знаком, и капитан полиции узнал его по фотографии.
– Хорошо, – кивнул Манфред де ла Рей. – Теперь можем начинать.
Он посмотрел на комиссара полиции, сидевшего в дальнем конце длинного стола.
– Сделайте это, пожалуйста, комиссар, – сказал он и взял со стола свою темную фетровую шляпу. – Сообщите мне, как только схватите их всех.
Он поднялся на лифте на первый этаж, где его ждал шофер лимузина, чтобы снова отвезти в Юнион-билдинг. Когда Манфред откинулся на обитую кожаной спинку заднего сиденья лимузина и машина тронулась с места, он впервые за это утро улыбнулся.
– Монахиня! – вслух произнес он. – И они съели ее! – Он удовлетворенно покачал головой. – Пусть сочувствующие сердца во всем мире прочтут об этом и узнают, с какими дикарями мы имеем дело.
Он ощутил, как попутный ветер его судьбы усилился, неся его в такие места, о которых еще недавно он не позволял себе даже мечтать.
Когда они вернулись в миссию, Мозес помог Таре выбраться из «паккарда». Она все еще была бледна и дрожала как в лихорадке. Одежда на ней была порвана и перепачкана кровью и грязью, она едва могла стоять без посторонней помощи.
Китти Годольфин и ее съемочная группа спаслись от ярости толпы, перебежав железнодорожные пути и спрятавшись в сточной канаве, а потом окольным путем добравшись до миссии.
– Мы должны поскорее убраться отсюда! – закричала Китти Таре, выйдя на веранду и увидев, как Мозес помогает Таре подняться по ступенькам. – Это самые невероятные кадры в моей жизни! Я никому не могу их доверить! Я хочу попасть на рейс «Пан-Ам» из Йоханнесбурга сегодня же утром и сама доставить в Нью-Йорк пленки без редактуры!
Она была так возбуждена, что у нее срывался голос, и одежда на ней, как и на Таре, была рваной и грязной. Однако она уже уложила вещи и подготовилась к отъезду, весь ее багаж составляла красная холщовая дорожная сумка.
– Вы сняли монахиню? – резко спросил Мозес. – Вы сняли то, как они убивают сестру Нунциату?
– Разумеется, милый ты мой! – ухмыльнулся Хэнк. Он стоял за спиной Китти. – Все до конца.
– Сколько пленок вы сняли? – не отставал Мозес.
– Четыре. – Хэнк был так взволнован, что не мог спокойно стоять на месте. Он слегка подпрыгивал на месте и щелкал пальцами.
– Вы сняли, как стреляют полицейские?
– Все засняли, милый ты наш, все!
– Где пленка с монахиней? – требовательно спросил Мозес.
– Все еще в камере. – Хэнк похлопал по «Арифлексу», что висел у него на боку. – Все здесь, детка! Я как раз поменял пленку, когда они схватили монашку и вспороли ей живот.
Мозес оставил Тару, прислонившуюся к колонне веранды, и подошел к Хэнку. Он двигался так небрежно, что никому и в голову не пришло, что он задумал. Китти продолжала говорить.
– Если мы уедем прямо сейчас, то к утру доберемся до Йоханнесбурга. Рейм «Пан-Ам» вылетает в одиннадцать тридцать…
Мозес протянул руку к Хэнку. Он схватил тяжелую камеру, так дернув ремень, что Хэнк беспомощно развернулся на месте, и тут же выдернул кассету с пленкой. А потом развернулся и изо всех сил швырнул кассету в каменную колонну веранды.
Китти, сообразив, что он делает, набросилась на него, как дикая кошка, добираясь ногтями до его глаз.
– Мой фильм! – визжала она. – Черт бы тебя побрал, это же моя пленка!
Мозес толкнул ее так, что она налетела на Хэнка, сбив того с ног, и они повалились друг на друга, растянувшись на полу.
Мозес еще раз ударил кассету, и на этот раз ее футляр раскололся. Лента блестящего целлулоида выплеснулась наружу и рассыпалась кольцами.
– Ты испортил ее! – закричала Китти, вскакивая и снова бросаясь на Мозеса.
Мозес отбросил пустую кассету и поймал Китти за запястья, подняв женщину в воздух и удерживая без видимых усилий, хотя она дергалась и пинала его ногами.
– У тебя есть кадры полицейской жестокости, убийства невинных чернокожих, – сказал он. – А остальное тебе не следовало видеть. Я не позволю тебе показать все это миру. – Он опустил Китти и отпихнул от себя. – Можете взять «паккард».
Китти таращилась на него, растирая запястья, где кожа покраснела от его хватки, и шипела, как кошка.
