Все это было так сложно, и Блэйна снова, как не раз за многие годы, встревожило эхо безрассудства и опрометчивости Сантэн до того, как он встретил ее. Потом он грустно улыбнулся. Сантэн по-прежнему была пламенной и импульсивной женщиной, и он даже представить себе не мог ничего другого.
– Думаю, ее интересует все, что может повлиять на карьеру Шасы. И это вполне естественно. Де ла Рей – спонсор Шасы. Все очень просто, дорогая.
– Да, де ла Рей его спонсор, – согласилась Тара. – Но что ты думаешь, папа, насчет политического разворота Шасы?
Несмотря на решение сохранять спокойствие, Тара от волнения невольно повысила голос, и Шаса, о чем-то тихо беседовавший с шикарной и дерзкой молодой второй женой французского посла, уловил через комнату свое имя и посмотрел в сторону Тары. Она поспешила понизить голос.
– Что ты об этом думаешь, папа? Разве ты не был буквально потрясен?
– Сначала был, – признался Блэйн. – Но потом мы обсудили это с Сантэн, и Шаса пришел поговорить со мной. Мы побеседовали, и я высказал ему свое мнение, но в итоге понял его точку зрения. Я с ней не согласен, но я ее уважаю. Он верит, что может сделать много хорошего…
Тара услышала, как ее родной отец повторяет все банальности и поверхностные оправдания, которые она уже слышала от Шасы, и ее снова охватил гнев. Она заметила, что дрожит от подавляемой страсти, ей хотелось закричать на них, на Шасу, на Сантэн, на собственного отца, но потом она подумала о Мозесе и об их борьбе и с огромным усилием совладала с собой.
«Я должна все запоминать, – сказала она себе. – Все, что они говорят или делают. Даже мельчайшие детали могут иметь неоценимую важность для нашей борьбы».
И она все в точности передавала Молли Бродхерст. Она сбегала из Вельтевредена по меньшей мере раз в неделю под предлогом посещения портного или парикмахера. Они с Молли встречались лишь после того, как Тара со всей тщательностью убеждалась, что за ней не следят. Следуя инструкциям, она оборвала все связи с левым крылом и воздерживалась от любых политических и социалистических комментариев в присутствии чужих. Молли стала ее единственной связью с реальным миром борьбы, и Тара ценила каждую минуту, что они проводили вместе.
Мириам Африка всегда была готова принести ребенка, чтобы он побыл с Тарой во время этих кратких встреч, и Тара держала его на руках и кормила из бутылочки, пока докладывала обо всем подруге. Все в маленьком Бенджамине зачаровывало ее, начиная с кудрявых черных волос на его головке и заканчивая исключительной мягкостью и оттенками его кожи – медовой, а местами цвета старой слоновой кости – вплоть до подошв его крошечных ножек, светлых, кораллово-розовых, гладких…
Потом во время одной из встреч Молли передала ей новое письмо от Мозеса, и даже радость от того, что Тара прижимала к себе кроху Бенджамина, поблекла перед этими словами на листке бумаги.
Это письмо было написано в Аддис-Абебе, столице Эфиопии. Мозес появился там, чтобы выступить на встрече глав африканских государств по приглашению императора Хайле Селассие, и Мозес описывал, как тепло его там приняли и обещали поддержку – моральную, финансовую и военную, что служило настоящим даром для борьбы в Анзании – таким было новое название Южной Африки. Тара впервые узнала об этом слове, и, когда повторила его вслух, этот звук вызвал в ней глубокий патриотический отклик, какого она никогда прежде не испытывала. Она дочитала письмо Мозеса:
