Уже смеркалось, когда он приземлился, но машина компании ждала его и отвезла прямиком в отель «Карлтон» в центре Йоханнесбурга. Китти сидела в холле, когда он вошел через вращающуюся дверь. Все такая же, со свежим личиком подростка, длинными ногами в синих джинсах, она бросилась навстречу ему с детским энтузиазмом, обняла за шею и поцеловала. Люди в холле, должно быть, вообразили, что Шаса – отец, встретившийся с дочерью-школьницей, и снисходительно улыбались.
– Они впустили нас в твой номер, – восторженно сообщила Китти, ведя Шасу к лифту и двигаясь вприпрыжку, чтобы не отстать. – Хэнк уже готовит камеру и освещение.
– Ты не даешь мне времени даже на то, чтобы встретиться с руководителями! – запротестовал Шаса, и Китти скорчила гримасу:
– Давай лучше сразу все сделаем. Тогда у нас будет больше времени на все то, что тебе захочется сделать после.
Она хитро усмехнулась, а Шаса покачал головой в неохотном согласии.
Конечно, все было спланировано. Китти была слишком профессиональна, чтобы дать Шасе время собраться с мыслями и сосредоточиться. Это было частью ее техники – захватывать человека врасплох, в то время как она сама тщательно подготовила свои вопросы в течение пяти часов, прошедших после их разговора по телефону.
Китти переставила мебель в его номере, сделав весьма уютным один угол, и Хэнк уже выставил освещение и стоял возле своего «Арифлекса». Шаса пожал ему руку и обменялся дружеским приветствием, а Китти налила Шасе солидную порцию виски.
– Сними пиджак, – распорядилась она, протягивая ему стакан. – Я хочу, чтобы ты выглядел расслабленным и неофициальным.
Она подвела его к двум креслам, стоявшим лицом друг к другу, и, пока он потягивал виски, убаюкивала его веселым рассказом о полете, который из-за плохой погоды задержался в Лондоне на восемь часов. Потом Хэнк подал ей знак, и она нежно заговорила:
– Шаса Кортни, с начала этого столетия ваша семья была традиционным союзником генерала Смэтса. Он был личным другом вашего деда и вашей матери. Он часто гостил в вашем доме и помогал вам выйти на политическую арену. Теперь же вы повернулись спиной к Объединенной партии, которую он возглавлял, и пренебрегли фундаментальными принципами благопристойности и честной игры по отношению к цветным гражданам этой страны, что было значительной частью философии генерала Смэтса. Вас называют дезертиром и перебежчиком, и даже похуже. Как вы думаете, это справедливые определения? А если нет, то почему?
Нападение было таким стремительным и яростным, что на мгновение ошеломило Шасу, но он ведь знал, чего ожидать, и усмехнулся. Он собирался насладиться игрой.
– Генерал Смэтс был великим человеком, но вовсе не таким безгрешным по отношению к туземцам, как вы предполагаете. Все время, пока он находился у власти, их политический статус оставался неизменным, а когда они выходили за рамки дозволенного, он без колебаний посылал военных и осыпал всех пулями. Вы когда-нибудь слышали о восстании бондельсвартов и о резне в Булхуке?
– Вы хотите сказать, что Смэтс тоже подавлял коренное население?
– Не более, чем строгий учитель подавляет детей. В целом он никогда особенно не задавался вопросом о цветных. Он оставил это на усмотрение будущих поколений. Мы и есть будущее поколение.
– Хорошо, так что вы намерены делать с черным населением этой страны, которое по численности превосходит вас почти вчетверо и не имеет никаких политических прав на родной земле?
– Во-первых, мы постараемся избежать ловушки упрощенного мышления.
– Вы можете это объяснить? – Китти нахмурилась. Ей совсем не хотелось, чтобы Шаса вырвался из ее хватки, используя расплывчатую терминологию. – Приведите нам конкретный пример упрощенного мышления.
Шаса кивнул:
– Вы бойко используете определения «черные люди» и «белые люди», деля население на две отдельные и неравные части. Это опасно. Это могло бы сработать в Америке. Если бы все американские чернокожие обзавелись белыми лицами, они просто стали бы американцами и думали о себе как…
– Вы хотите сказать, что в Африке дело обстоит иначе?
– Именно так, – согласился Шаса. – Если бы всем черным в этой стране дали белые лица, они все равно считали бы себя зулусами, коса или вендами, а мы остались бы англичанами и африканерами – почти ничего не изменилось бы.
Китти это не понравилось, это было совсем не то, что она хотела сказать своим зрителям.
– Итак, вы, конечно, отвергаете идею демократии в этой стране. Вы никогда не примете принцип «один человек – один голос», но всегда будете стремиться к доминированию белых…
Шаса быстро перебил ее:
– «Один человек – один голос» приведет не к черному правительству, которое вы себе воображаете, но к правительству зулусов, потому что именно зулусы превосходят по численности все другие группы. Мы получим диктатора-зулуса вроде старого доброго короля Чака, и это стало бы захватывающим опытом.
