Клэр едва ли могла понять, что находится на сцене. Кусты протеи были густыми, шум водопада заглушал невольные вскрики или хихиканье, да и в любом случае, как только они начинали, Клэр становилась глухой и слепой ко всему остальному. Шон назначил Снотти своим билетером и организатором. Комиссионными за это стало свободное посещение самим Снотти всех субботних спектаклей. Они неохотно решили ограничиться десятью зрителями зараз, но даже это означало восемнадцать фунтов каждую неделю. Все продолжалось почти три месяца, и это уже являлось чудом, потому что после первой распродажи билетов все старшие классы сгорали от любопытства.
Сарафанное радио работало отлично, и Снотти смог требовать платы за места заранее, и даже при этом его список был длиной до начала каникул, а половина парней так старались накопить нужные два фунта, что продажи в школьном киоске со сладостями катастрофически упали. Снотти пытался уговорить Шасу на спектакль посреди недели или, по крайней мере, на увеличение количества зрителей в субботу, но тут первые слухи добрались до учительской.
Учитель истории, проходя мимо окна одной из раздевалок, случайно услышал, как двое парней восторженно обсуждали спектакль, состоявшийся в прошлую субботу. Директор просто не смог всерьез отнестись к сообщению. Сама идея была абсурдной. Тем не менее он знал, что его долг – поговорить с мисс Ист, хотя бы для того, чтобы предупредить ее о распространяющихся отвратительных сплетнях.
Он зашел в класс рисования после занятий, вечером в пятницу, в самый неподходящий момент. Клэр к этому времени утратила всякую осмотрительность, для нее все превратилось в некое самоуничижительное безумное неистовство. Они с Шоном были в кладовке за классом рисования и лишь через несколько секунд сумели заметить, что рядом с ними находится директор.
На Шасу это свалилось как снег на голову. Исключение Шона из Бишоп-колледжа было подобно снаряду, разорвавшемуся прямо в Вельтевредене. Когда это произошло, Шаса находился в Йоханнесбурге, и его пришлось вызвать со встречи с представителями профсоюза шахтеров, чтобы ответить на звонок директора. По открытой линии директор не мог вдаваться в подробности, и Шаса сразу же вылетел обратно в Кейптаун и с аэродрома помчался в колледж.
Пораженный и кипящий гневом от тех ужасов, что сообщил ему директор, Шаса на ревущей скорости погнал «ягуар» вокруг нижних склонов Столовой горы к Вельтевредену.
Ему с самого начала не понравилась женщина, которую Тара поселила в их коттедже. Она представляла собой все то, что Шаса презирал, с ее огромной вульгарной грудью и глупыми претензиями на то, что она выглядит авангардной и артистичной. Ее картины были ужасающей смесью примитивных красок и детских ракурсов, и она старалась скрыть недостаток таланта и вкуса за португальскими сигаретами, сандалиями и юбками ослепительных расцветок. Шаса решил сначала расправиться с ней.
Однако она сбежала, оставив коттедж в крайнем беспорядке. Шаса в расстройстве и неослабевающей ярости направился в большой дом и закричал на Тару, ворвавшись в холл:
– Где этот мелкий паршивец? Я сдеру с него шкуру!
Другие дети, все трое, выглянули через перила галереи второго этажа, охваченные лихорадкой страха за брата. Глаза Изабеллы казались огромными, как у диснеевского олененка.
Шаса увидел их и проревел, глядя вверх:
– Возвращайтесь в свои комнаты, сейчас же! Вас это тоже касается, юная леди!
Они тут же бросились наутек. Вслед им Шаса заорал:
– И передайте вашему братцу, что я его жду в оружейной, немедленно!
Все трое наперегонки помчались по коридору детского крыла, каждый желал стать первым доставщиком страшной угрозы. Оружейная комната была семейным эквивалентом Тауэр-Грин, где казнили королев.
Гаррик первым очутился у запертой двери комнаты Шона и заколотил в нее.
– Папа требует тебя сейчас же! – крикнул он.
– В оружейной! – догнал его Майкл, а Изабелла, отставшая от них, пропищала, задыхаясь:
– Он хочет содрать с тебя шкуру!
Она буквально пылала и дрожала от рвения, отчаянно надеясь, что Шон покажет ей свою задницу после того, как папа исполнит свою угрозу. Она и представить не могла, как это должно выглядеть, и задавалась вопросом, превратит ли папа кожу Шона в ковер на полу, как шкуры зебр и львов в оружейной комнате. Это, пожалуй, было самым волнующим событием в ее жизни.
В холле у входа в дом Тара пыталась успокоить Шасу. За все время их брака она видела его в подобном состоянии лишь два или три раза, и каждый раз это случалось тогда, когда он полагал, что пострадали честь или репутация его семьи. Но ее усилия оказались тщетными, потому что он повернулся к ней, сверкая единственным глазом:
– Черт тебя побери, женщина! Прежде всего это твоя вина! Это ты настояла на том, чтобы поселить эту шлюху в Вельтевредене!
