Когда Шаса умчался в оружейную, его голос отчетливо донесся наверх, на лестничную площадку, где Шон собирался с духом, чтобы спуститься и предстать перед отцом. Вплоть до этого момента Шон был настолько ошарашен скоростью, с какой развивались события, что не мог отчетливо мыслить. Теперь, спускаясь по ступеням, он лихорадочно готовился к защите. Он прошел мимо матери, все так же стоявшей на шахматных черно-белых квадратах мраморного пола у входа, и она напряженно улыбнулась ему, подбадривая.
– Я пыталась помочь, милый, – прошептала она.
Они никогда не были слишком близки, но на этот раз, в кои-то веки, ярость Шасы сделала их союзниками.
– Спасибо, мама.
Он постучал в дверь оружейной и осторожно приоткрыл ее навстречу отцовскому реву. Потом, тщательно закрыв дверь за собой, Шон вышел в центр, на львиную шкуру, и остановился.
Порка в Вельтевредене была установившимся ритуалом. Стеки для верховой езды лежали на грубом сукне оружейного стола, их было пять, разной длины, веса и «жалящей» силы. Шон знал, что его отец, как обычно, устроит настоящий спектакль, выбирая подходящий для данного случая хлыст, и сегодня почти наверняка возьмет самый длинный, из китового уса. Шон невольно посмотрел на туго набитое сиденье стула перед камином, на которое ему будет предложено лечь, перегнувшись так, чтобы доставать руками до ножек стула с противоположной стороны. Его отец был игроком в поло международного класса, его запястья были подобны стальным пружинам, и по сравнению с его ударами удары директора казались прикосновением пуховки из пудреницы.
Шон намеренно запретил себе бояться и вскинул голову, чтобы спокойно посмотреть на отца. Шаса стоял перед камином, сцепив руки за спиной и покачиваясь на пятках.
– Тебя выгнали из колледжа, – сказал он.
Хотя директор не сказал этого Шону прямо во время своей обличительной речи, новость не слишком его удивила.
– Да, сэр.
– Мне трудно было поверить в то, что я услышал о тебе. Это правда, что ты устраивал представления с этой… этой женщиной?
– Да, сэр.
– И позволял своим дружкам на это смотреть?
– Да, сэр.
– И брал с них деньги за это?
– Да, сэр.
– По фунту с каждого?
– Нет, сэр.
– Что значит «нет»?
– По два фунта, сэр.
– Ты – Кортни, и то, что ты делаешь, напрямую отражается на каждом члене этой семьи. Ты это осознаешь?
– Да, сэр.
– Прекрати это повторять! Ради всего святого, объясни, как ты мог сотворить подобное?
– Она сама начала, сэр. Мне бы такое и в голову не пришло, если бы не она.
Шаса уставился на него, и внезапно его ярость испарилась. Он припомнил себя примерно в таком же возрасте, стоящего перед Сантэн в ожидании наказания. Она не била его, но заставила принять ванну с лизолом и пройти унизительное медицинское обследование. Он вспомнил и девушку, нахальную маленькую шлюшку, всего на год или два старше его самого, с копной выгоревших на солнце волос и лукавой улыбкой… Шаса чуть не улыбнулся себе под нос. Девица дразнила и провоцировала его, доводя до безрассудства, и все же он ощутил странное ностальгическое тепло внутри. Его первая настоящая женщина… он мог бы забыть сотню других, но только не эту.
Шон заметил, как гнев угас в отцовских глазах, и почувствовал, что сейчас самый подходящий момент воспользоваться такой переменой настроения.
– Я понимаю, что навлек скандал на семью, и знаю, что должен принять последствия…
Отцу это должно понравиться, он всегда повторял: «Принимай последствия как мужчина». Шон понял, что отец еще немного смягчился.
– Я понимаю, что вел себя глупо, и перед своим наказанием хотел бы сказать: мне жаль, что я заставил тебя стыдиться своего сына.
Это было не совсем правдой, и Шон инстинктивно ощущал это. Гнев его отца был вызван тем, что Шон попался, но, вообще-то, он в глубине души скорее гордился тем, что его старший доказал свою возмужалость.
– В свое оправдание я могу сказать лишь то, что я ничего не мог с собой поделать. Она довела меня до безумия, сэр. Я не мог больше думать ни о чем другом, кроме… ну, кроме того, чего она от меня хотела.
Шаса полностью его понимал. В свои почти сорок лет он по-прежнему имел такие же проблемы… как там говорила Сантэн? «Это кровь де Тири, нам всем приходится с этим жить». Шаса негромко кашлянул, тронутый честностью и открытостью сына. Он был таким красивым, высоким и сильным, таким храбрым… неудивительно, что та женщина запала на него. Не может он быть по-настоящему дурным, подумал Шаса, возможно, с легкой чертовщинкой, немножко самоуверен, слишком легко и жадно относится к жизни… но не испорчен по-настоящему. «Пожалуй, если попробовать хорошенькую женщину – это смертный грех, то ни для кого из нас нет спасения», – мысленно говорил себе Шаса.
– Я намерен тебя высечь, Шон, – сказал он вслух.
– Да, сэр. Я понимаю.
Ни малейших признаков страха, никакого нытья. Нет, черт побери, решил Шаса, он хороший мальчик. Сын, которым можно гордиться.
