– А теперь я перехожу к одному из главных, если не самому священному идеалу нашего народа. – Пронзительный голос заполнил всю гостиную. – И это создание республики. Я знаю, что очень многие англоговорящие южноафриканцы, что слушают меня сегодня, преисполнены преданности британской короне. Я также знаю, что эта преданность постоянно мешала им верно оценивать многое и решать реальные проблемы по существу. Идеал монархии слишком часто становился для нас фактором, сеющим разногласия, разделяющим африканеров и англоговорящих, в то время как им следовало бы объединиться. В нынешнем мире деколонизации чернокожие люди и их едва оперившиеся народы начинают превращаться в угрозу Южной Африке, которую мы знаем и любим. Африканеры и англичане больше не могут позволить себе оставаться в стороне, они должны соединить руки в союзе, надежном и сильном, ради идеала новой белой республики.
– Боже мой! – выдохнул Блэйн. – Это что-то новенькое. До сих пор всегда говорили исключительно о республике африканеров, и никто не относился к этому всерьез, в том числе и сами африканеры. Но на этот раз он серьезен, и он уже затеял нечто такое, что поднимет шумиху. Я слишком хорошо помню дебаты по поводу флага в далеком двадцатом году. Они покажутся любовной пирушкой по сравнению с идеей республики…
Он умолк, чтобы дослушать Фервурда.
– Таким образом, я решительно заверяю вас, что с этого момента священная идея республики будет со всей страстью воплощаться в жизнь.
Когда премьер-министр закончил речь, Шаса пересек гостиную и выключил радио; потом он повернулся и, сунув руки в карманы и слегка ссутулившись, посмотрел на присутствующих. На лицах отражались подавленность и потрясение. Полторы сотни лет страна была британской, и это положение придавало ей огромное чувство безопасности и гордости. Теперь все должно было измениться, и семья ощущала страх. Даже самого Шасу охватило странное чувство опустошенности и неуверенности.
– Он не всерьез. Это просто очередная подачка его народу. Они постоянно болтают о республике, – с надеждой произнесла Сантэн, но Блэйн покачал головой:
– Мы пока что не слишком хорошо знаем этого человека. Нам известно лишь то, что он писал, когда был редактором «Трансвалера», и с какой энергией и решительностью он добивался разделения нашего общества. Но есть и еще одно, что мы должны понять. Это человек, который говорит именно то, что думает, и который ничему не позволит встать на своем пути. – Блэйн потянулся к Сантэн и взял ее за руку. – Нет, дорогая. Ты ошибаешься. Он говорит серьезно.
Они оба посмотрела на Шасу, и Сантэн задала вопрос за них обоих:
– Что ты будешь делать, сhéri?
– Не уверен, что у меня будет какой-то выбор. О нем говорят, что он не выносит никаких возражений, а я возражал ему. Я выступал за Дёнгеса. Возможно, меня не окажется в списке, когда в понедельник он огласит состав кабинета министров.
– Трудно будет снова перебраться на задние скамьи, – заметил Блэйн.
– Слишком трудно, – кивнул Шаса. – И я не стану этого делать.
– О chéri! – воскликнула Сантэн. – Но ты же не оставишь свой пост… после всего, чем мы пожертвовали, после всех наших трудов и надежд!
– Узнаем в понедельник. – Шаса пожал плечами, стараясь не дать им понять, как сильно он разочарован.
Он держал в руках настоящую власть слишком короткое время, ровно столько, чтобы ощутить ее упоительный вкус. Более того, он знал, как много может предложить своей стране, и многие из его усилий уже почти готовы принести плоды. Было бы тяжело видеть, как они вянут и умирают вместе с его собственными амбициями до того, как он хотя бы успел испробовать их сладкий вкус, но Фервурд выкинет его из своего кабинета. Шаса ни на мгновение не мог в этом усомниться.
– «Если ты можешь встретить и триумф, и бедствия…» – вольно процитировала Сантэн и весело засмеялась, лишь с едва заметной дрожью в голосе. – А теперь, милый, давай-ка откроем бутылочку шампанского. Это единственный способ совладать с теми, кто воображает себя Киплингом.
Шаса вошел в свой кабинет в здании парламента и с сожалением огляделся. Кабинет принадлежал ему пять лет, а теперь придется уложить свои книги, картины и мебель; панели и ковровое покрытие он может оставить как дар нации. Но Шаса надеялся оставить в наследство нечто большее и потому, поморщившись, сел за свой стол в последний раз и попытался разобраться, где он допустил ошибку и что мог бы сделать, если бы ему позволили. На столе зазвонил телефон, и Шаса снял трубку прежде, чем ответил секретарь в приемной.
– Это секретарь премьер-министра, – сообщил голос в трубке.
На мгновение Шаса подумал о покойном, а не о его преемнике.
– Премьер-министр хотел бы видеть вас как можно скорее.
– Конечно, я приду прямо сейчас, – ответил Шаса и, повесив трубку, подумал: «Значит, он хочет получить удовольствие, лично выгнав меня».
Фервурд заставил его ждать всего десять минут, а потом, когда Шаса вошел в кабинет, встал из-за стола, чтобы извиниться:
– Простите меня. Очень хлопотливый день.
