– Кто же это? – осведомилась Тара, не поднимаясь с колен.
– Он не назвался, – невозмутимо ответила Мириам. – Я закончу тут с Беном.
Тара колебалась, ей не хотелось провести без сына ни единой минуты.
– Ладно, – согласилась она.
С полотенцем в руках Тара пересекла гостиную и резко остановилась в дверях прихожей.
Потрясение было настолько сильным, что она побледнела и пошатнулась, и ей пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы устоять на ногах.
– Мозес… – прошептала она, уставившись на него.
Он был в длинном коричневом пальто, на котором поблескивали дождевые капли. Пальто словно еще больше подчеркивало его рост и ширину плеч. Тара и забыла о силе и величии его присутствия. Он не улыбался, просто смотрел на нее пронизывающим взглядом, от которого замирало сердце.
– Мозес… – повторила она и нервно шагнула ему навстречу. – О боже, ты и не представляешь, как медленно тянулись те годы, пока я тебя не видела…
– Тара. – Его голос сотряс каждую клеточку ее существа. – Моя жена.
И он протянул к ней руки.
Тара бросилась к нему, а он обнял ее и прижал к себе. Она спрятала лицо у него на груди и вцепилась в него, вдыхая насыщенный мужской запах его тела, такой же теплый и волнующий, как травянистые ароматы африканского полудня. Несколько секунд они не двигались и не произносили ни слова, только тело Тары время от времени невольно содрогалось, а из ее горла вырывались тихие стоны.
Потом он мягко отстранил Тару, взял ее лицо в ладони и приподнял, чтобы заглянуть ей в глаза.
– Я думал о тебе каждый день, – сказал он, и Тара внезапно заплакала.
Слезы лились по ее щекам, скапливаясь в уголках рта, так что, когда он поцеловал ее, губы Тары были солеными.
Мириам вывела к ним Бенджамина, чистого и сухого, одетого в новую голубую пижаму. Он серьезно уставился на отца.
– Приветствую тебя, сын мой, – прошептал Мозес. – Расти сильным и прекрасным, как твоя родина.
Таре показалось, что ее сердце вот-вот остановится от гордости и чистой радости оттого, что она впервые видит их вместе.
Хотя цвет их кожи отличался – Бенджамин казался шоколадным мороженым, в то время как кожа Мозеса отливала янтарем и африканской бронзой, – Тара видела сходство в очертаниях их голов, подбородков, лбов… У них были одинаковые широко расставленные глаза, одинаковые носы и губы, и для нее они были самыми прекрасными существами в ее жизни.
Тара оставила за собой номер в Дорчестере, так как знала, что Шаса свяжется с ней через отель и что любое приглашение от посла Южной Африки или письмо из университета тоже будут адресованы туда. Но сама она перебралась в квартиру Мозеса на Бейсуотер-роуд.
Квартира принадлежала императору Эфиопии, и держали ее для его дипломатического штата. Однако Хайле Селассие предоставил ее в распоряжение Мозеса на любое нужное время. Это были большие беспорядочно обставленные апартаменты с темными комнатами и странной смесью мебели: здесь были и потертые западные диваны, и большие кресла, накрытые шерстяными эфиопскими коврами ручной работы, и гобелены на стенах… Украшениями служили африканские артефакты, резные статуэтки из черного дерева, двуручные палаши, бронзовые сомалийские щиты и коптские распятия и иконы в окладах из самородного серебра с полудрагоценными камнями.
Спали они на полу, на африканский манер, на тонком жестком матрасе, набитом кокосовым волокном. Мозес даже пользовался маленькой деревянной табуреткой вместо подушки, но Тара так и не смогла к ней привыкнуть. Бенджамин ночевал вместе с Мириам в спальне в конце коридора.
Занятия любовью были такой же естественной частью жизни Мозеса Гамы, как еда, питье или сон, и все же его искусство и внимание к ее потребностям оставались источником бесконечного изумления и восторга для Тары. Больше всего на свете ей хотелось выносить для него еще одного ребенка. Она сознательно старалась открыть перед ним свою утробу, желая, чтобы она расцвела, как цветок, и приняла его семя, и еще долго после того, как он засыпал, она лежала, крепко сжимая бедра и приподняв колени к животу, чтобы не пролить драгоценные капли, воображая себя чем-то вроде губки или мехов, которые втягивают эти капли в глубину ее существа.
И все же время, когда они оставались наедине, было чересчур коротким для Тары, и ее раздражало, что квартира, казалось, постоянно наполнялась незнакомцами. Она терпеть не могла делить с ними Мозеса, желая владеть им одна. Он понимал это, и, когда она вела себя неприветливо и мрачно в присутствии других, он строго напоминал ей:
– Я есть борьба, Тара! Ничто и никто не встанет перед ней. Даже мои собственные желания, даже сама моя жизнь не могут помешать моему долгу. И если ты принимаешь меня, ты должна принести такую же жертву.
Чтобы смягчить суровость своих слов, он подхватывал ее на руки, нес на матрас и занимался с ней любовью до тех пор, пока она не начинала рыдать и метаться, впадая в лихорадку от силы и чуда этой любви, и тогда он говорил ей:
