Когда они вернулись в Лондон, Мозес и несколько его друзей, беженцев из Южной Африки, организовали митинг протеста на Трафальгарской площади, прямо напротив внушительного здания посольства Южной Африки с колоннадой и фризом со звериными головами. Тара не смогла присоединиться к демонстрации, потому что Мозес предупредил ее о возможном присутствии фотографов с телеобъективами, которые могли делать снимки прямо из окон, и запретил ей демонстрировать себя как участника расовой борьбы. Она была слишком ценна для их дела. Вместо этого Тара совершила восхитительно ироничный шаг и позвонила послу. Он снова пригласил ее на обед. И она наблюдала за происходящим из его собственного кабинета, сидя в одном из удобных кресел в великолепной комнате, обшитой деревянными панелями, в то время как внизу, на площади, Мозес стоял под плакатом «АПАРТЕИД – ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ!» и произносил речь перед пятью сотнями демонстрантов. Ей было только жаль, что ветер и уличное движение помешали ей расслышать его слова. Но он повторил все вечером, когда они лежали рядом на жестком матрасе на полу их спальни, и Тара восхищалась каждым словом.
Как-то приятным английским утром они гуляли рука об руку по Гайд-парку, а Бенджамин бросал крошки уткам в пруду.
Они наблюдали за всадниками на Роттен-роу и восхищались весенними цветами в парке, направляясь к Уголку ораторов.
На лужайках отдыхающие пользовались теплым не по сезону солнцем, и многие мужчины сняли рубашки, а девушки, развалившись на траве, задрали юбки до бедер. Любовники бесстыдно обнимались, и Мозес нахмурился. Такое поведение оскорбляло его африканское чувство приличия.
Когда они добрались до Уголка ораторов, они прошли мимо воинствующих гомосексуалистов и ирландских республиканцев, стоявших на перевернутых ящиках для молочных бутылок, и направились дальше, к группе чернокожих выступающих. Мозеса сразу узнали, и с полдюжины мужчин и женщин поспешили ему навстречу; все они были цветными южноафриканскими беженцами, и каждый спешил сообщить ему новость:
– Их оправдали…
– Их освободили…
– Нокве, Макгато, Нельсон Мандела – все они свободны!
– Судья Румпф счел всех до единого невиновными в государственной измене!..
Мозес Гама застыл на месте и уставился на окруживших его; все эти сыновья и дочери Африки радостно пританцовывали и смеялись на неярком английском солнце.
– Поверить не могу, – сердито огрызнулся Мозес, и кто-то тут же протянул ему смятый «Обсервер».
– Вот! Читай! Это правда!
Мозес вырвал газету из протянувшей руки. И быстро просмотрел статью на первой странице. Его лицо стало замкнутым и жестким, он внезапно сунул газету в карман и протолкался наружу из толпы. Он зашагал прочь по асфальтированной дорожке, высокий и отстраненный, и Таре пришлось бежать вместе с Бенджамином, чтобы догнать его.
– Мозес, подожди нас!
Он даже не оглянулся на нее, но его гнев был виден в напряжении плеч и крепко сжатых губах.
– В чем дело, Мозес, что тебя так рассердило? Нам бы радоваться, что наши друзья на свободе! Пожалуйста, скажи, Мозес!
– Разве ты не понимаешь? – резко произнес он. – Ты разве настолько глупа, что не видишь, что произошло?
– Я не… Извини, я…
– Они вышли из всех этих передряг с огромным авторитетом, в особенности Мандела! Я думал, что он проведет остаток жизни в тюрьме или, еще лучше, они его просто повесят.
– Мозес! – Тара была потрясена. – Как ты можешь такое говорить? Нельсон Мандела – твой товарищ…
– Нельсон Мандела – мой соперник до самого конца, – отрезал Мозес. – В Африке может быть только один правитель – или он, или я.
– Я не понимаю…
– Ты вообще мало что понимаешь, женщина. Да тебе и незачем. Ты должна уметь лишь одно – подчиняться мне.
Тара раздражала его переменами настроения и ревностью. Ему с каждым днем становилось все труднее принимать ее приторное обожание. Ее мягкая бледная кожа начала вызывать у него отвращение, и с каждым разом ему становилось все труднее изображать страсть. Он с нетерпением ждал дня, когда сможет избавиться от нее, но этот день еще не наступил.
– Прости, Мозес, если я оказалась такой бестолковой и рассердила тебя…
Дальше они шли молча, но, когда вернулись к озеру Серпентайн, Тара робко спросила:
– Что ты теперь будешь делать?
– Я должен заявить права на свое законное место вождя народа. Я не могу позволить Манделе играть на открытом поле.
– Что ты будешь делать? – повторила свой вопрос Тара.
– Я должен вернуться… вернуться в Южную Африку.
– О нет! – задохнулась Тара. – Ты не можешь этого сделать! Это слишком опасно, Мозес! Они тебя схватят сразу, как только ты ступишь на африканскую землю!
– Нет, – покачал головой Мозес. – Нет, если ты мне поможешь. Я останусь в подполье, но мне нужна будешь ты.
– Конечно! Все, что тебе нужно… но, дорогой, чего ты надеешься достичь, так сильно рискуя?
Мозес с усилием притушил свой гнев и посмотрел сверху вниз на Тару:
– Ты помнишь, где мы впервые встретились, тот первый раз, когда мы заговорили друг с другом?
– В коридоре парламента, – с готовностью ответила Тара. – Я никогда этого не забуду.
Мозес кивнул:
