Презент был спрятан под покрывалом из венецианских кружев, когда Шаса вошел в кабинет, и Шаса с опаской на него посмотрел, пока Тара произносила красивую речь о том, как многим она ему обязана, какой он замечательный и щедрый муж и какой прекрасный отец ее детям.
Потом Тара торжественно сняла с сундука кружево – и все гости невольно ахнули от восхищения. Фигуры из слоновой кости отливали мягкой сливочной желтизной, а на позолоту легла царственная патина древности. Все подошли поближе, чтобы рассмотреть вещь, а Шаса почувствовал, как его антипатия к подарку быстро растаяла. Он никогда бы и не вообразил, что Тара способна проявить такой высокий вкус. Вместо какого-нибудь ослепительно-яркого чудища, которого он ожидал, он увидел действительно великое произведение искусства, и если его не обманывал инстинкт – а такого никогда не случалось, – это также было первоклассным вложением средств.
– Я надеюсь, тебе нравится? – спросила Тара с необычной для нее робостью.
– Это великолепно! – искренне ответил Шаса.
– Тебе не кажется, что лучше было бы поставить его под окном?
– Мне нравится именно то место, на которое ты его поставила, – решил Шаса, а потом понизил голос, чтобы никто его не услышал. – Иногда ты меня удивляешь, дорогая. Я по-настоящему тронут твоей внимательностью.
– Ты тоже был добр и внимателен, отпустив меня в Лондон, – откликнулась она.
– Я мог бы пропустить сегодняшнее собрание и вернуться домой пораньше вечером, – предложил Шаса, поглядывая на ее грудь.
– Право, мне не хочется, чтобы ты это сделал, – быстро ответила Тара, сама удивленная физическим отвращением, вызванным у нее такой идеей. – Я уверена, что к вечеру уже слишком устану. Это такое напряжение…
– Значит, наша сделка по-прежнему в силе – до последней буквы? – спросил он.
– Думаю, так будет мудрее, – сказала Тара. – А тебе так не кажется?
Из Лондона Мозес вылетел прямиком в Дели и провел ряд дружеских встреч с Индирой Ганди, президентом Индийского национального конгресса. Она тепло ободрила Мозеса и пообещала помощь и признание.
В Бомбее он сел на борт грузового судна, приписанного к Либерии, с польским капитаном. Мозес нанялся туда палубным матросом на рейс до Лоренсу-Маркиша в португальском Мозамбике. Пароход заходил в порт Виктория на Сейшельских островах, чтобы оставить там груз риса, а потом шел прямиком в Африку.
В Лоренсу-Маркише Мозес попрощался с веселым шкипером-поляком и сошел на берег вместе с пятью другими членами команды, которые спешили в знаменитый квартал красных фонарей рядом с портом. Связной Мозеса уже ждал его в сомнительном ночном клубе. Этот человек был старшим членом подпольной организации, которая только начинала вооруженную борьбу против португальского колониального правления.
Они ели огромных, сочных мозамбикских креветок, которыми славился этот клуб, и пили терпкое зеленое португальское вино, обсуждая ход борьбы и обещая друг другу поддержку и помощь.
Когда они поели, агент кивнул одной из девушек в баре, и она подошла к их столу; через несколько минут непринужденной беседы она взяла Мозеса за руку и повела его через заднюю дверь бара в свою комнату в конце двора.
Агент присоединился к ним через несколько минут, и, пока девушка стояла на страже у двери, чтобы предупредить их в случае внезапного появления колониальной полиции, мужчина передал Мозесу заранее приготовленные дорожные документы, небольшой узел с поношенной одеждой и некоторое количество эскудо, достаточное для того, чтобы перейти границу и добраться до золотых рудников Витватерсранда.
На следующий день Мозес присоединился к группе рабочих на железнодорожной станции, их было около ста человек. Мозамбик был важным источником трудовой силы для золотых рудников, а деньги, заработанные там, становились немалым вливанием в местную экономику. Мозес, одетый должным образом и имеющий подлинные документы, был неотличим от других в этой процессии работяг, и он сел в вагон третьего класса, сумев не привлечь к себе внимания белых португальских чиновников.
Во второй половине дня поезд тронулся в путь, постепенно выбираясь из влажной тропической жары и поднимаясь на лесистые холмы нижнего вельда, чтобы рано утром следующего дня подойти к пограничной заставе Коматипоорта. Когда вагон медленно, с грохотом полз по невысокому железному мосту, Мозесу казалось, что они пересекают не реку, а огромный океан. Его наполняли странные смешанные чувства смятения и радости, страха и предвкушения. Он возвращался домой – но этот дом был тюрьмой для него и его народа.
Странно было снова слышать африкаанс, резкий и гортанный, но он казался слуху Мозеса еще более уродливым из-за того, что это был язык угнетателей. Чиновники здесь не были такими вялыми и небрежными, как португальцы. Живо и энергично они всматривались в документы острыми взглядами, расспрашивали Мозеса на ненавистном ему языке. Однако Мозес уже натянул защитную маску африканца. Его лицо ничего не выражало, глаза казались пустыми, он стал просто еще одним черным лицом среди миллиона других черных лиц, и его пропустили через границу.
