– Они также дали вам возможность хорошенько рассмотреть тюрьму белого человека изнутри, – презрительно сказал ему Мозес. – Время детских игр миновало. Пора жестоко ударить в сердце врага!
– Вы знаете, что мы с этим согласны. – Мандела все так же стоял. – Вы знаете, что мы неохотно, но согласились использовать силу…
Теперь и Мозес вскочил, так резко, что его стул отлетел и с грохотом ударился о стену позади него.
– Неохотно! – Он наклонился над столом так, что его глаза оказались в нескольких дюймах от темных глаз Манделы. – Да, вы упрямы, как старуха, и робки, как девственница! Что за насильственные действия вы предлагаете? Взорвать несколько телеграфных столбов, прервать телефонное сообщение? – Тон Мозеса буквально сочился презрением. – Потом вы взорвете несколько общественных туалетов и будете ждать, что буры приползут к вам на ваших условиях? Вы наивны, друг мой, в ваших глазах сияют звезды, а голова полна солнечных фантазий. Вы имеете дело с жесткими людьми, и есть только один способ привлечь их внимание. Заставьте их истекать кровью и утирать разбитые носы!
– Мы будем нападать только на неодушевленные цели, – сказал Мандела. – Это не погубит человеческие жизни. Мы не убийцы.
– Мы – воины! – Мозес понизил голос, но это не уменьшило его силы. Его слова как будто мерцали в темноватой комнате. – Мы сражаемся за свободу нашего народа. Мы не можем позволить себе щепетильность, которой вам хочется сковать нас, словно цепями.
Молодые люди в конце стола зашевелились в беспокойном нетерпении, а Джо Цицеро чуть заметно улыбнулся, но выражение его глаз было непонятным, а улыбка – тонкой и жестокой.
– Наши насильственные действия должны быть символическими, – попытался объяснить Мандела, но Мозес не дал ему продолжить.
– Символы! У нас нет терпения на символические акты! В Кении воины мау-мау хватали маленьких детей белых поселенцев и, держа их за ноги, рассекали пополам острыми как бритва мачете, а куски бросали в отхожие места, и это заставило белых людей сесть за стол переговоров. Это тот тип символа, который понимают белые люди.
– Мы никогда не опустимся до такого варварства, – твердо заявил Нельсон Мандела, и Мозес наклонился к нему еще ближе, и их взгляды встретились.
Пока они стояли так, Мозес стремительно соображал. Он вынудил своего оппонента вступить в схватку, полностью раскрыться перед всеми. Весть о его отказе начать неограниченные военные действия должна была быстро долететь до Молодежной лиги, до «ястребов», до «буйволов» и остальных, представлявших собой основу личной поддержки Мозеса.
Ему незачем было подталкивать Манделу дальше, это лишь частично ослабило бы выигрыш. Он уже не дал Манделе возможности объяснить, что, возможно, в будущем он был бы готов применить и более жесткие меры. Он заставил Манделу выглядеть пацифистом в глазах сторонников военных действий и в противоположность ему продемонстрировал собственную ярость.
Он высокомерно отодвинулся от Нельсона Манделы и испустил пренебрежительный смешок, посмотрев на молодых людей в конце стола, и покачал головой, словно разочаровался в глупом и упрямом ребенке.
Потом он сел, скрестил руки на груди и опустил голову. Больше он не принимал участия в совещании, являя собой некое могучее задумчивое присутствие, и само его молчание служило насмешкой предложениям Манделы устраивать ограниченные акты саботажа на государственных предприятиях.
Мозес Гама сказал нужные слова, но он знал, что молодым нужны и поступки, прежде чем они примут его как истинного вождя.
«Я им дам и дело… такое дело, что в их сердцах не останется сомнений», – думал он, и его лицо было при этом мрачным и решительным.
Мотоцикл подарил ему отец. Это был огромный «харлей-дэвидсон», с сиденьем, похожим на ковбойское седло, а переключение передач находилось на той же стороне, что и серебристый бак. Шон не совсем понимал, почему Шаса сделал ему такой подарок. Его выпускные оценки в академии Костелло явно не заслуживали такой щедрости. Возможно, Шаса просто был рад тому, что Шон вообще сумел добраться до окончания учебы, а с другой стороны, он, возможно, понимал, что сейчас Шон нуждается в поощрении, или это было просто отражением вины, которую Шаса чувствовал по отношению к старшему сыну. Но Шон не собирался слишком долго размышлять над этим. У него появилась великолепная машина, сплошной хром и эмаль, с красными гранеными отражателями, достаточно заметная, чтобы привлечь взгляд любой юной леди, и Шон гнал его на пределе по прямой дороге за аэропортом.
Однако теперь мотор мягко урчал у него между колен, и, добравшись до вершины холма, Шон выключил фару, а когда сила тяготения завладела тяжелой машиной, заглушил мотор. И мотоцикл бесшумно покатился в темноте вниз; в этом элегантном пригороде не было уличных фонарей. А участок земли вокруг каждого из величественных домов был размером с небольшую ферму.
Ближе к подножию холма Шон повернул «харлей-дэвидсон» с дороги. Они перебрались через неглубокую канаву под деревья. Слезли с седел, и Шон поставил мотоцикл на упор.
