Он направился по тропинке вдоль низкого берега ручья, потом перешел его в мелком месте, легко шагая по выступающим из воды камням. На другом берегу стояла высокая сетчатая изгородь, и Шон присел на корточки перед ней. Ему не пришлось долго ждать. Через несколько секунд из тьмы за изгородью выскочила похожая на волка фигура, и, едва завидев чужака, немецкая овчарка бросилась к нему, прыгая на мелкую сетку изгороди.
– Привет, Принц, – тихо сказал Шон, наклоняясь к животному и не проявляя ни малейших признаков страха. – Брось, парень, ты же меня знаешь.
Пес наконец узнал его. Он лишь еще раз гавкнул, не подняв достаточного шума, чтобы насторожить людей в доме, и теперь Шон осторожно просунул пальцы сквозь ячейки решетки, тихо и успокаивающе говоря с собакой. Пес обнюхал его руку, и длинный собачий хвост завилял в дружеском приветствии. Шон умел договариваться со всеми живыми существами, не только с людьми. Пес лизнул его пальцы.
Шон тихо свистнул, и Руфус поднялся на берег позади него. Немецкая овчарка тут же напряглась, и шерсть на ее загривке встала дыбом. Пес гортанно зарычал, но Шон зашептал:
– Не будь дураком, Принц! Руфус – друг.
Понадобилось еще пять минут, чтобы Шон познакомил их, но наконец по настоянию Шона Руфус осторожно просунул пальцы сквозь сетку, и пес внимательно их обнюхал и вильнул хвостом.
– Я пойду первым, – сказал Шон и полез через высокую изгородь.
Наверху шли три ряда колючей проволоки, но Шон перебросил через них свое тело ногами вперед, выгибая спину, как гимнаст. Он легко спрыгнул на землю, и пес поднялся на задние лапы и положил передние ему на грудь. Шон гладил его по голове, удерживая, пока Руфус одолел колючую преграду даже легче, чем Шон.
– Пошли, – прошептал Шон, и в сопровождении сторожевого пса, трусившего рядом с ними, они направились к дому, пригибаясь на бегу и держась в тени декоративно подстриженных кустов, пока наконец не прижались к стене, покрытой густым плющом.
Дом представлял собой двухэтажный особняк, почти такой же внушительный, как Вельтевреден. Он принадлежал еще одной из важных семей Кейпа, близким друзьям Кортни. Марк Уэстон учился в школе вместе с Шасой и потом в университете на инженерном факультете. Его жена Марджори была ровесницей Тары Кортни. У них были две дочери-подростка, и старшую из них Шон лишил девственности годом раньше, а потом просто бросил и даже ни разу не позвонил.
У семнадцатилетней девочки случился нервный срыв, она отказывалась есть, грозила самоубийством и без конца плакала, пока ее не пришлось забрать из школы. Марджори Уэстон послала за Шоном, чтобы серьезно поговорить с ним и убедить помягче расстаться с ее дочерью. Она договорилась об этой встрече, ничего не сказав дочери, и в то время, когда ее муж уехал по делам в Йоханнесбург.
Она привела Шона в швейную комнату на первом этаже и заперла дверь. Был четверг, выходной день у прислуги, а младшая дочь Марджори была в школе, пока старшая, Вероника, молча страдала в своей комнате наверху.
Марджори похлопала по кушетке:
– Пожалуйста, иди сюда, сядь рядом со мной, Шон.
Она намеревалась поговорить с ним по-дружески. И только когда он сел рядом с ней, Марджори осознала, как он дьявольски хорош собой. Он был даже красивее своего отца, а Марджори всегда была очарована Шасой Кортни.
Она вдруг заметила, что начинает слегка задыхаться, взывая к благоразумию Шона; но лишь когда она положила ладонь на его обнаженную руку и ощутила упругие мышцы под гладкой молодой кожей, она поняла, что происходит.
Шон обладал уверенным и безошибочным инстинктом волокиты, возможно унаследованным от отца. Он, вообще-то, не думал о матери Вероники в таком вот смысле. Черт! Она ведь была такой же старой, как его мать! Однако после Клэр Ист он приобрел вкус к женщинам постарше, а Марджори Уэстон была стройной и спортивной благодаря теннису и плаванию, к тому же достаточно загорела, чтобы скрыть «гусиные лапки» в уголках глаз и первые признаки обвисания кожи на шее; и если Вероника была пустой и жеманной, ее мать вела себя сдержанно и зрело, но у нее были такие же синие с фиолетовым оттенком глаза, которые и привлекли внимание Шона к ее дочери, а каштановые волосы были даже более пышными и ухоженными.
Как только Шон заметил ее волнение, ускорившийся ток крови под загаром, быстрое дыхание, приподнимавшее грудь под свитером из ангоры, расшитым жемчугом, уловил, как едва заметно изменился запах ее тела, чего не заметил бы обычный мужчина, но для Шона это было чем-то вроде пригласительного билета, он тут же почувствовал, как извращенность ситуации вызывает в нем возбуждение.
«Парочка, – подумал он. – Мамуля и дочка – на этот раз что-то новенькое».
Ему незачем было обдумывать ситуацию дальше, он позволил своему безошибочному инстинкту вести себя.
– Вы куда более привлекательны, чем когда-либо станет ваша дочь… и главная причина, по которой я порвал с Ронни, заключалась в том, что я не мог находиться рядом с вами, не имея возможности сделать вот это…
И Шон наклонился к Марджори и страстно поцеловал ее.
