Шон припарковал «харлей-дэвидсон» на дороге Краайфонтейн, и они с Руфусом спустились к берегу и присели на корточки в сухой дренажной трубе. При свете электрического фонарика они поделили добычу.
– Ты говорил, будет пять кусков! – обвиняющим тоном произнес Руфус. – Друг, здесь же не больше сотни!
– Старина Уэстон, должно быть, заплатил своим рабам. – Шон беззаботно усмехнулся, отделяя маленькую стопку банкнот, а большую подтолкнул к Руфусу. – Тебе они нужны больше, чем мне, малыш.
В шкатулке для драгоценностей лежали запонки с цепочками, бриллиантовая заколка для галстука, в которой, по оценке Шона, наберется около пяти карат, медальоны масонов, миниатюрный портрет Марка Уэстона на планке – Марк получил Военный крест в сражении при Эль-Аламейне – и несколько других медалей, и еще часы-брошь «Патек Филипп» и несколько личных вещиц.
Руфус осмотрел все опытным взглядом.
– На часах гравировка, да и другие вещи слишком горячие, чтобы их толкнуть, слишком опасные, приятель. От них лучше избавиться.
Они открыли альбомы с монетами. Пять из них были заполнены соверенами.
– Ладно, – проворчал Руфус. – Я могу скинуть эту мелочь, но не вот эти. Они просто раскалены, пальцы жгут.
Он с презрением вынул из альбомов несколько тяжелых монет – достоинством в пять фунтов и в пять гиней, времен Виктории и Елизаветы, Карла и Георга.
Оставив Руфуса у нелегального питейного заведения в Шестом цветном районе, где Руфус держал свой мотоцикл, Шон поехал один по извилистой дороге, что огибала отвесные склоны пика Чапмен, а потом поднималась. Он остановился на самом краю утеса. Зеленые волны Атлантики бились о камни в пятистах футах под ним. Шон по одной швырнул тяжелые монеты в воду. Он запускал их плашмя, и они ловили слабый утренний свет, а потом пропадали в тени утеса, так что Шон не видел, как они ударялись о поверхность воды далеко внизу. Когда исчезла последняя монета, он следом за ней бросил и пустые альбомы, и те взмахнули страницами на ветру. Затем он выбросил в пустоту золотые наручные часы и бриллиантовую заколку для галстука. Медали он придержал напоследок. Он со злобным удовлетворением подумал о том, как попользовался женой и дочерью Марка Уэстона, а потом швырнул в воду его награды.
Когда он снова сел на «харлей-дэвидсон» и повернул по извилистой дороге к дому, он сдвинул на лоб защитные очки и позволил ветру бить ему в лицо и щипать глаза, так что скоро по его щекам потекли слезы. Ехал он быстро, и на поворотах машина почти ложилась, так что упор для ноги вышибал фонтаны искр из покрытия дороги.
– Невелика прибыль за целую ночь работы, – сказал он вслух, и ветер сорвал слова с его губ. – Но острые ощущения, о, какие острые ощущения!
Несмотря на все попытки Шасы заинтересовать Шона и Майкла огромной системой компаний Кортни, он сталкивался или с весьма вялым интересом, или с фальшивым энтузиазмом, или просто с полным равнодушием. Убедившись в этом, Шаса испытал целый ряд разнообразных эмоций, начиная с замешательства.
Он изо всех сил пытался понять, как кто-либо, в особенности молодой человек с выдающимся интеллектом, а тем более его собственный сын, может не видеть очарования в таком сложном переплетении богатства и возможностей, проблем и побед. Сначала он думал, что это его вина, потому что он не сумел объяснить все достаточно хорошо и считал их интерес чем-то естественным и врожденным, а потому что-то упустил, не смог подогреть их внимание.
Для самого Шасы все это и было собственно жизнью. Первой его мыслью при пробуждении и последней при отходе ко сну была мысль о благополучии и процветании компании. И он пытался действовать снова и снова, более терпеливо, более обстоятельно. Но это было все равно что рассказывать слепому об оттенках цвета, и от недоумения Шаса начал переходить к гневу.
– Черт их побери, матушка! – взорвался он однажды, когда они с Сантэн оказались вдвоем на ее любимом месте на склоне горы над Атлантикой. – Им, похоже, просто все равно!
– А как насчет Гарри? – негромко спросила Сантэн.
– Ах, Гарри! – пренебрежительно фыркнул Шаса. – Каждый раз, когда я оглядываюсь, я натыкаюсь на него. Он как щенок.
– Но я вижу, что ты выделил ему собственный кабинет на третьем этаже, – мягко заметила Сантэн.
– Да это старая кладовка для щеток! – возразил Шаса. – На самом деле это была просто шутка, но этот паршивец воспринял все всерьез. У меня не хватило духу…
– Он вообще почти все воспринимает всерьез, этот юный Гарри, – откликнулась Сантэн. – И только он занимается делом. Он очень серьезный.
– Да будет тебе, матушка! Гарри?
– Мы с ним как-то недавно долго разговаривали. Тебе тоже следовало бы это сделать, ты можешь удивиться. Ты знаешь, что он в этом году входит в тройку лучших по успеваемости?
– Да, конечно, я знал… но я хочу сказать, это ведь только его первый год изучения бизнеса. Не стоит слишком это переоценивать.
– Разве? – невинным тоном спросила Сантэн, и Шаса несколько минут молчал, что было ему несвойственно.
