Этого вынужденного труда было вполне достаточно как для Шона, так и для Майкла, и ни один из них не выражал ни малейшего желания снова вернуться на рудник. Гарри стал исключением, он, похоже, проникся той же любовью к этим далеким диким холмам, какую испытывали Шаса и Сантэн. Каждый раз, когда Шаса отправлялся туда с очередной инспекцией, Гарри просил взять его с собой. За несколько коротких лет он приобрел прекрасное знание всех операций и время от времени лично выполнял разные задачи, связанные с процессом добычи. В последний их вечер на руднике Шаса и Гарри стояли на краю огромной ямы, и, пока садившееся солнце пустыни светило им в спины, они всматривались в ее темную глубину.
– Странно думать, что все началось именно здесь, – тихо произнес Гарри. – Все, что вы с бабушкой создали. Это вызывает чувство смирения, как в церкви. – Он надолго замолчал, а потом продолжил: – Я люблю это место. Мне бы хотелось остаться здесь подольше.
Слыша, как в словах сына отражаются его собственные чувства, Шаса был глубоко тронут. Из трех его сыновей только этот один понимал и, похоже, готов был разделить с Шасой почти религиозное благоговение, которое вызывали в нем эта огромная яма и то богатство, которое рождалось из нее. Это был первоисточник, и понимал это лишь Гарри.
Он обнял Гарри за плечи и попытался найти подходящие слова, но через мгновение просто сказал:
– Я понимаю, что ты чувствуешь, дружок. Но нам нужно возвращаться домой. В понедельник я должен представить парламенту свой бюджет.
Ему хотелось сказать совсем не это, но он почувствовал, что Гарри это знает; и когда они в сумерках шли вниз по неровной тропе, они стали ближе друг к другу по духу, чем когда-либо.
Бюджет для Министерства рудной промышленности был в этом году почти удвоен, и Шаса знал, что оппозиция намерена резко выступить против его утверждения. Они так и не простили ему перехода на другую сторону. Поэтому Шаса собрал всю свою храбрость, когда встал и обратился к спикеру, а потом невольно бросил взгляд на галерею.
Сантэн сидела в середине первого ряда для посетителей. Она всегда появлялась там, если знала, что будут выступать Шаса или Блэйн. Она надела маленькую плоскую шляпку, украшенную одним пером желтой райской птички, торчавшим под кокетливым углом, и улыбнулась и ободряюще кивнула, встретившись взглядом с Шасой.
Рядом с Сантэн сидела Тара. Вот это выглядело необычно. Шаса и вспомнить не мог, когда в последний раз она приходила его послушать.
– Наша сделка не включает в себя пытку скукой, – говорила она ему, но сейчас пришла и выглядела удивительно элегантно в изящной соломенной шляпке с розовой лентой вокруг тульи и белых перчатках до локтей.
Тара коснулась полей шляпки в насмешливом приветствии, а Шаса вскинул бровь, глядя на нее, а затем повернулся к галерее прессы над креслом спикера. Политические обозреватели из англоязычной прессы присутствовали в полном составе, нетерпеливо держа наготове карандаши. Шаса был одной из их любимых жертв, но все их нападки как будто лишь усиливали его положение в Национальной партии, а их мелочность и субъективность подчеркивали эффективность, с которой он управлял своим министерством.
Шасе нравилась суматоха парламентских дебатов, и его единственный глаз сверкал жаждой битвы, когда он принял любимую позу, слегка ссутулив плечи и сунув руки в карманы, и начал говорить.
Конечно, они немедленно набросились на него, тявкая и хватая за пятки, крича: «Позор вам, сэр!» или «Скандал!» – и усмешка Шасы еще сильнее бесила их и доводила до крайности, а он с небрежным презрением отмахивался от всего и постепенно брал над ними верх, обращая их глупость против них же самих, а его коллеги вокруг восхищенно ухмылялись и поощряли к еще более остроумным репликам, крича: «Hoor, hoor! – Слушайте, слушайте!»
Объявили подсчет голосов – партия Шасы поддержала его единогласно, и бюджет был одобрен ожидаемым большинством. Это было выступление, повысившее положение и авторитет Шасы. Он больше не был младшим членом кабинета, и доктор Фервурд передал ему записку.
«Я был прав, оставив вас в команде. Хорошо сделано!»
Сантэн в переднем ряду посетителей поймала его взгляд и сложила ладони в боксерском приветственном жесте, но каким-то образом умудрилась сделать это одновременно и царственно, и по-женски. Улыбка Шасы погасла, когда он заметил, что место Тары рядом с ней опустело, она ушла во время дебатов, и Шасу самого удивило собственное разочарование. Ему хотелось бы, чтобы она стала свидетельницей его триумфа.
Парламент перешел к другим делам, которые его не касались, и, повинуясь внезапному порыву, Шаса встал и вышел из зала. Поднявшись по широкой лестнице, он направился по длинному коридору к своему кабинету. Подойдя к главной двери кабинета, он вдруг остановился и, снова поддавшись порыву, свернул за угол коридора, к незаметной двери без таблички в его конце.
