Шаса заранее решил держаться отстраненно и сурово, и до этого момента ему удавалось сохранять молчание, с самого Кейптауна, но наконец, видя, что Шон не испытывает ни малейшего раскаяния и бодро и самонадеянно смотрит в будущее, он сорвался.
– Судя по тому, что я слышал, ты и недели не продержишься без женщины, – огрызнулся он.
Шон улыбнулся:
– Не беспокойся обо мне, папа. Там будут толпы черненьких, это дополнительный заработок… клиенты таких концессий старые и богатые, и они приводят с собой дочерей или новых молодых жен…
– Боже мой, Шон, да ты совершенно аморален!
– Могу я расценить это как комплимент, сэр?
– Твои планы по получению собственной охотничьей лицензии и открытию своей компании сафари… как ты собираешься сделать все это без денег?
Шон явно удивился:
– Но ты же один из богатейших людей в Африке! Только подумай – свободная охота, когда тебе вздумается, отец! Это было бы частью нашей сделки.
Вопреки всему, Шасу на мгновение охватило искушение. Он, вообще-то, уже рассматривал возможность открыть сафари, и его расчеты говорили, что Шон прав. В африканской глуши можно было сколотить целое состояние. Единственным, что мешало ему заняться этим прежде, было то, что он не мог найти для управления такой компанией надежного человека, который понимал бы особые требования сафари.
«Черт побери… – прервал Шаса эти мысли. – Я произвел на свет отродье дьявола! Он способен продать подержанный автомобиль судье, выносящему ему смертный приговор!»
Шаса почувствовал, как его гнев утихает перед невольным восхищением. Однако заговорил он сурово:
– Ты, похоже, не понимаешь, Шон. Здесь наши дороги расходятся.
Как только он это сказал, машина поднялась на вершину холма. Впереди лежала река Лимпопо, но, вопреки мистеру Редьярду Киплингу, она не была ни серо-зеленой, ни грязной, и на ее берегах не виднелось ни единого хинного дерева. Стоял сухой сезон; и хотя эта река была шириной в полмили, сейчас она сузилась до тонкого ручейка, ползшего по центру русла. Длинный низкий бетонный мост тянулся на север над оранжевым песком и клочковатыми зарослями тростника.
По мосту они ехали молча, и Шаса остановил пикап у шлагбаума. Пограничный пост представлял собой маленькое квадратное здание с крышей из гофрированного железа. Шаса не стал глушить мотор «форда». Шон вышел из кабины и забрал из кузова свой чемодан, а потом обошел капот и остановился у окна кабины рядом с Шасой.
– Нет, папа. – Он наклонился к Шасе. – Наши дороги никогда не разойдутся. Я – часть тебя, и я люблю тебя слишком сильно, чтобы это когда-либо случилось. Ты вообще единственный в мире, кого я когда-либо любил.
Шаса всмотрелся в его лицо, ища признаки неискренности, но, не найдя их, импульсивно потянулся к сыну и обнял его.
Шаса не собирался этого делать и был уверен, что не сделает, но теперь вдруг обнаружил, что сует руку во внутренний карман куртки и достает толстую пачку банкнот и писем, которые прихватил с собой, несмотря на твердое решение оставить Шона без единого пенни.
– Вот тебе пара фунтов, чтобы продержаться, – грубовато произнес он. – И еще три письма людям в Солсбери, которые, возможно, сумеют тебе помочь.
Шон небрежно сунул все это в карман и поднял свой чемодан.
– Спасибо, папа. Я этого не заслужил.
– Верно, – согласился Шаса. – Не заслужил… но не слишком беспокойся по этому поводу. Больше ты ничего не получишь. Это конец, Шон. Первая и единственная часть твоего наследства.
Как всегда, улыбка Шона являла собой маленькое чудо. Это заставило Шасу усомниться, вопреки всем свидетельствам, что его сын так уж плох.
– Я буду писать, папа. Вот увидишь, однажды мы посмеемся надо всем этим… когда снова будем вместе.
Таща чемодан, Шон прошел через барьер, и, когда он скрылся в домике таможни, Шаса остался с невыносимым чувством внутренней пустоты. Неужели все это закончилось именно так после всей заботы и любви в течение многих лет?
Шаса был изумлен той легкости, с какой Изабелла сумела преодолеть свою шепелявость. Через две недели после поступления в начальную школу для девочек в Рустенберге она уже и говорила, и выглядела как маленькая леди. Очевидно, на учителей и одноклассниц не произвел впечатления ее детский лепет.
Только когда она подольщалась к отцу, она все еще использовала шепелявость и надувала губки. Теперь она сидела на подлокотнике его кресла и поглаживала серебристые пряди волос над ушами Шасы.
– У меня самый прекрасный в мире папочка, – вполголоса мурлыкала она.
И действительно, серебряные вспышки в густых темных волосах и загорелая кожа лица, почти без морщин, усиливали привлекательность Шасы.
– У меня самый добрый и любящий папочка во всем мире!
– А у меня самая хитрая в мире лисичка в качестве дочери! – ответил Шаса, и Изабелла восторженно засмеялась.
От звука этого смеха у Шасы сжалось сердце; дыхание дочери, доносившееся до его лица, было сладким и пахло молоком, как у новорожденного котенка, но Шаса укрепил рушащуюся защиту.
– У меня дочка, которой всего четырнадцать лет…
– Пятнадцать, – поправила его она.
– Четырнадцать с половиной, – возразил Шаса.
