Мозесу было достаточно просто войти в само здание парламента в шоферской униформе с разными покупками в руках – коробками с обувью и шляпками из самых дорогих магазинов. Он просто следовал за Тарой, когда та спокойно шествовала мимо швейцаров у парадного входа. Здесь не было никакого дежурного охранника, не требовалось регистрироваться или получать бейдж. Незнакомца могли попросить предъявить при входе пропуск посетителя, но Тару, как жену члена кабинета министров, просто уважительно приветствовали, и она взяла за правило знакомиться со швейцарами. Иногда она останавливалась, чтобы расспросить о заболевшем ребенке или поинтересоваться у дворника, как дела у него с артритом, и благодаря обаянию и искреннему интересу к делам других она вскоре стала любимицей персонала на входе.
Она далеко не всегда брала с собой Мозеса, только если была уверена, что они не рискуют встретиться с Шасой. Но приводила его достаточно часто, чтобы к нему привыкли и сочли, что он вправе здесь находиться. Когда они добирались до кабинета Шасы, Тара обычно велела ему оставить коробки во внутреннем кабинете, а сама задерживалась, чтобы поболтать с секретарем мужа. Потом, когда Мозес выходил из кабинета с пустыми руками, она небрежно его отпускала.
– Спасибо, Стефен. Теперь можешь идти. Машина понадобится мне в одиннадцать. Пожалуйста, подведи тогда машину к входу и жди меня.
Потом Мозес спускался по главной лестнице, почтительно отступая в сторону перед курьерами парламента и членами кабинета министров, однажды он даже прошел мимо премьер-министра, опустив при этом взгляд, чтобы Фервурд не заметил ненависти в его глазах. У Мозеса даже возникло странное чувство нереальности происходящего: он оказался на расстоянии вытянутой руки от человека, виновного во всех несчастьях его народа, от человека, который больше, чем кто-либо другой, олицетворял все силы несправедливости и угнетения. Именно этот человек возвел расовую дискриминацию в ранг квазирелигиозной философии.
Спускаясь по лестнице, Мозес обнаружил, что слегка дрожит, но миновал швейцаров, не взглянув на них, а вахтер в своей будочке лишь на мгновение поднял глаза, оторвавшись от своей газеты. Для осуществления планов Мозеса было жизненно важным, чтобы он мог покинуть здание в одиночку, и постоянные повторы его визитов сделали это возможным. Для швейцаров он стал почти невидимкой.
Однако они еще не знали, как добраться до внутреннего кабинета Шасы. Мозес мог оставаться там лишь на такое время, чтобы положить где-то коробки с покупками, но он не мог рисковать и задерживаться там, а особенно не мог остаться там за закрытой дверью или наедине с Тарой. Триша, секретарь Шасы, всегда оставалась настороже и была очень наблюдательна, к тому же маниакально предана Шасе; как и все женщины, работавшие у него, она была не на шутку в него влюблена.
Обнаружение скрытой задней двери в кабинет явилось будто благословением, когда они уже почти отчаянно думали, не оставить ли последние приготовления на одну только Тару.
– Боже, все оказалось так просто, и это после всех наших тревог! – рассмеялась от облегчения Тара.
Когда Шаса в следующий раз отправился с инспекцией на рудник Ха’ани, как обычно взяв с собой Гарри, они с Мозесом навестили парламент, чтобы проверить свои приготовления.
Когда Мозес оставил покупки во внутреннем кабинете на глазах Триши, Тара отослала его:
– Машина мне понадобится гораздо позже, Стефен, я обедаю с отцом в парламенте.
Потом, когда он ушел, закрыв за собой наружную дверь, Тара снова повернулась к Трише:
– Мне нужно написать несколько писем. Я воспользуюсь кабинетом мужа. Пожалуйста, проследите, чтобы меня не беспокоили.
Триша явно заколебалась, она знала, как придирчиво Шаса относится к своему письменному столу и содержимому его ящиков, но она не смогла придумать какой-нибудь предлог, чтобы помешать Таре, а пока она сомневалась, Тара вошла в кабинет, закрыла дверь и решительно заперла ее. Так установился еще один прецедент.
Снаружи послышался легкий стук, и Таре понадобилось несколько мгновений, чтобы найти внутренний замок, замаскированный под электрический выключатель. Она приоткрыла обшитую панелью дверь, и Мозес проскользнул в кабинет. Тара сдержала дыхание при щелчке замка, а потом пылко повернулась к Мозесу.
– Обе двери заперты, – прошептала она и обняла его. – О Мозес, Мозес… как давно это было!
Хотя они проводили очень много времени в обществе друг друга, моменты полного уединения были редки и драгоценны, и Тара буквально повисла на Мозесе.
– Не сейчас, – прошептал он. – Нужно дело сделать.
