– Это было очень давно, еще до войны. Он был ребенком. – Мозес покачал головой. – И обстоятельства были совершенно другими, и место далеко отсюда… хотя какое-то время мы действительно были близки. И я уверен: тогда мы произвели друг на друга глубокое впечатление – скорее просто из-за маловероятности таких взаимоотношений: черный мужчина и белый мальчик завели близкую дружбу… – Он вздохнул. – Но все же он наверняка читал донесения разведки во время следствия и знал об ордере на мой арест, который, кстати, до сих пор остается в силе. А свяжет ли он преступника-революционера, находящегося в розыске, с другом своего детства, я не знаю, но мы не должны отбрасывать такую возможность. Поэтому нам следует сделать дело как можно скорее.
– Знаешь, Шаса в последние пять лет всегда уезжал из города на выходные. – Тара в разочаровании прикусила губу. – Но теперь, когда я хочу, чтобы он уехал, он ни на день не покидает Вельтевреден. У него на первом месте это чертово поло.
В их страну приехала аргентинская команда по поло, и Шаса пригласил их в Кейптаун, чтобы поле для игры в поло в Вельтевредене стало местом проведения первой международной встречи.
– А сразу после этого предстоит визит британского премьер-министра Гарольда Макмиллана. Шаса, скорее всего, не уедет из Кейптауна до конца следующего месяца.
Тара наблюдала за лицом Мозеса в водительское зеркало, когда он обдумывал ее слова.
– Мы рискуем в любом случае, – негромко произнес он. – Промедление опасно так же, как поспешность действий. Мы должны выбрать правильный момент.
Больше они не разговаривали, пока не доехали до автобусной остановки, и Мозес припарковал «шевроле» на противоположной стороне дороги. Потом заглушил мотор и спросил:
– Эта игра в поло… когда она состоится?
– В пятницу днем.
– Твой муж будет играть?
– Состав южноафриканской команды объявят в середине недели, но Шаса почти наверняка в нее войдет. Его могут даже выбрать капитаном.
– Но если и не так, он все равно хозяин приема. Он обязан там находиться.
– Да, – согласилась Тара.
– Пятница… это дает мне целых два дня выходных. – Мозес принял решение. – Да, тогда мы и сделаем это.
На мгновение Тару охватило удушающее отчаяние, как человека, угодившего в зыбучие пески, когда он медленно тонет в них, и все же во всем была некая неизбежность, из-за которой ее страх казался поверхностным. Выхода не оставалось, и Тара обессиленно приняла будущее.
– А вот и автобус, – сказал Мозес, и Тара уловила чуть заметную дрожь возбуждения в его голосе.
Это был один из тех весьма редких случаев, когда Мозес выдавал свои чувства.
Когда автобус остановился, Тара увидела на его задней площадке женщину и ребенка. Оба они смотрели на стоявший напротив «шевроле», и, когда Тара помахала рукой, мальчик выпрыгнул наружу и побежал через дорогу. Автобус поехал дальше, и Мириам Африка так и стояла на задней площадке, глядя на них, пока автобус не повернул за следующий угол.
Бенджамин спешил к ним, его лицо сияло предвкушением. Он рос симпатичным парнишкой, и Мириам всегда очень хорошо его одевала – чистая белая рубашка, серые шорты, начищенные черные ботинки. Его кожа цвета ирисок выглядела до блеска отмытой, вьющиеся темные волосы аккуратно подстрижены.
– Разве он не прекрасен? – выдохнула Тара. – Наш сын, Мозес, наш замечательный сын!
Мальчик открыл дверцу машины и запрыгнул на сиденье рядом с Мозесом. Он посмотрел на него с широкой улыбкой, и Мозес на мгновение обнял его. Потом Тара перегнулась вперед и тоже коротко обняла его и поцеловала. На людях ей приходилось сдерживать свою любовь, и по мере того, как мальчик становился старше, их отношения становились все более сложными и неясными.
Ребенок все еще верил, что Мириам Африка – его мать, но ему было уже почти шесть лет, и он был умным, сообразительным и чувствительным мальчиком. Тара знала, что он подозревает о каких-то особых отношениях между ними троими. Их тайные встречи были слишком регулярными и эмоциональными, чтобы он не предполагал, что ему не объясняют всего до конца.
Бенджамину говорили, что Тара и Мозес – просто хорошие друзья его семьи, но даже в таком нежном возрасте он уже должен был осознавать социальные запреты, которые они нарушали, потому что само его существование было пронизано этими запретами, знанием того, что белые и черные как-то отличаются друг от друга, да еще его собственная светло-коричневая кожа… и он иногда смотрел на Тару с неким изумлением, словно она являлась каким-то невиданным существом из волшебной сказки.
А Таре только того и хотелось, чтобы обнять его и говорить: «Ты мой малыш, мой единственный настоящий малыш, и я люблю тебя так же, как люблю твоего отца». Но она не могла даже позволить ему сесть рядом с ней, ведь их могли увидеть вместе.
