Они проехали через пригород Кейп-Флэтс к Сомерсет-Уэст, но, не доезжая до деревни, Мозес повернул на какую-то боковую дорогу, через густой ивняк Порт-Джексона, пока не добрался до длинного пустынного изгиба берега, перед которым плескались зеленые воды залива Фолс, а по обе стороны высились бастионы гор, создавая выступ в широкий залив.
Мозес остановил «шевроле» и достал из багажника корзину для пикника, а потом они втроем пошли по тропе вдоль верхней части пляжа, пока не добрались до их любимого места. Отсюда они за полмили увидели бы любого, кто появился бы на пляже, и при этом здесь густо разрослись разные экзотические растения, образовав почти непроходимые джунгли. Забраться на этот далекий и уединенный пляж могли разве что особо яростные рыбаки в поисках каменного зубана или любовники, ищущие полного уединения. Здесь они были в безопасности.
Тара помогла Бенджамину переодеться в купальный костюм, а потом они втроем, рука об руку, спустились к замкнутому бассейну в скалах, где ребенок плескался и играл, как щенок спаниеля. Когда наконец он замерз и устал, Тара как следует вытерла полотенцем его дрожащее тельце и снова переодела. После этого он помог Мозесу разжечь костер между дюнами и поджарить на углях сосиски и отбивные.
Когда они поели, Бенджамину захотелось снова поплавать, но Тара мягко запретила ему:
– Только не на полный желудок, милый.
Он отправился к воде, чтобы на линии прибоя поискать ракушки, а Тара с Мозесом сидели на вершине дюны и наблюдали за ним. Тара была счастлива и довольна, как никогда прежде, пока Мозес не нарушил молчание.
– Это то, ради чего мы трудимся, – сказал он. – Достоинство и шанс на счастье для всех в этой стране.
– Да, Мозес, – шепотом откликнулась Тара.
– Это стоит любой цены.
– О да! – пылко согласилась она. – О да!
– И часть этой цены – казнь виновника наших бед, – резко продолжил Мозес. – Я до сих пор скрывал это от тебя, но Фервурд должен умереть, и все его прихвостни вместе с ним. Судьба назначила мне стать его палачом – и его наследником.
Тара побледнела при этих словах; они так потрясли ее, что она не могла говорить. Мозес взял ее за руку со странной и непривычной нежностью.
– Ради тебя, ради меня и ради нашего ребенка – чтобы он мог жить с нами под солнцем свободы.
Тара попыталась что-то сказать, но у нее сорвался голос, и Мозес терпеливо ждал, пока она наконец сможет произнести что-то.
– Мозес, ты обещал…
– Нет. – Он покачал головой. – Ты сама себя убедила в этом, но теперь не время обманываться.
– О боже, Мозес… – Чудовищность происходящего обрушилась на Тару. – Я думала, ты собираешься взорвать пустое здание в качестве символического жеста, а ты все это время задумывал…
Она умолкла, не в силах закончить предложение, но Мозес не стал ничего отрицать.
– Мозес… мой муж, Шаса, он же будет сидеть там рядом с Фервурдом!
– А он тебе муж? – спросил Мозес. – Разве он не один из них, не один из наших врагов?
Тара опустила взгляд, признавая справедливость его слов, но тут же снова разволновалась:
– Мой отец… он тоже будет в парламенте!
– Твой отец и твой муж – часть твоей прежней жизни. Ты должна оставить ее позади. Теперь, Тара, я тебе и отец, и муж, а наша борьба – это твоя новая жизнь.
– Мозес, неужели для них нет какого-нибудь способа спастись? – умоляюще произнесла Тара.
Он ничего не сказал, но она увидела ответ в его глазах и, закрыв глаза ладонями, заплакала. Она плакала тихо, но от горя все ее тело содрогалось. Снизу с пляжа до нее доносились веселые крики ребенка, а рядом с ней неподвижно, без всякого выражения на лице сидел Мозес. Через некоторое время Тара подняла голову и ладонями отерла с лица слезы.
– Прости, Мозес, – прошептала она. – Я проявила слабость, пожалуйста, прости меня. Я оплакивала своего отца, но теперь я снова сильна и готова сделать все, что тебе понадобится.
Международный матч с гостями-аргентинцами стал самым захватывающим событием в Вельтевредене за последние десять с лишним лет.
Все заботы по планированию и организации мероприятия должны были лечь на плечи Тары как хозяйки поместья, но отсутствие у нее интереса к спорту и слабые организаторские способности оказались невыносимыми для Сантэн Кортни-Малкомс. Она начала с того, что давала осторожные советы, а закончила тем, что забрала из рук невестки всю ответственность. Результат во всех отношениях стал великолепным. После того как Сантэн принялась всерьез изводить цветного работника, ответственного за состояние поля, и вняла советам опытного Блэйна, она добилась того, что трава на поле стала зеленой и бархатной, а почва под ней – ни настолько твердой, чтобы повредить ноги пони, ни настолько мягкой, чтобы замедлять бег животных. Стойки ворот выкрасили в цвета команд: голубой с белым – для аргентинцев и оранжевый, синий и белый – для Южной Африки, и две сотни флажков тех же цветов развевались теперь на шестах.
