Мозес заставил себя пойти им навстречу, изобразив на лице тупое терпение, под которым африканцы скрывали свои чувства в присутствии белых хозяев. Когда они приблизились друг к другу, Мозес почтительно шагнул в сторону, пропуская их. Он не позволил себе посмотреть прямо в лицо Шасе Кортни, но скользнул по нему быстрым взглядом.
Поравнявшись с Мозесом, Шаса расхохотался в ответ на слова спутника.
– Старый глупый осел! – воскликнул он и покосился на Мозеса.
Его смех затих, лоб озадаченно нахмурился. Мозес уже думал, что Шаса его остановит, но товарищ схватил его за рукав:
– Подождите, самое интересное впереди… она еще и не то ему устроит, пока он…
Он увлек Шасу к его кабинету, и Мозес, не оглядываясь и не ускоряя шага, добрался до лестницы и покинул здание через главный вход.
«Шевроле» стоял в начале проулка, как и ожидал Мозес. Он бросил пакеты в багажник и сел на место водителя. Когда он положил руки на руль, Тара наклонилась к нему с заднего сиденья и прошептала:
– Ну слава богу! Я так за тебя тревожилась!
Прибытие в Кейптаун Гарольда Макмиллана и его свиты возбудило немалые волнения и предвкушения, и не только в столице, но и по всей стране.
Британский премьер-министр заканчивал продолжительное путешествие по всей Африке. Он посетил каждую из британских колоний и страны – члены Содружества, из которых Южная Африка была самой большой, богатой и процветающей.
Его приезд означал разные вещи для разных частей белого населения. Для англоговорящей общины это было подтверждением тесных связей и глубокого чувства долга, которые они чувствовали по отношению к старой родине. Это усиливало и чувство безопасности, ведь они являлись частью широкого Содружества, и уверенность в том, что между их странами, на протяжении столетия и более стоявшими плечом к плечу в дни страшных войн и экономических кризисов, до сих пор существует взаимопонимание, обусловленное кровными узами и страданиями, которые невозможно было нарушить. И это давало им возможность подтвердить свою преданность королеве.
А вот для националистов-африканеров это означало нечто совершенно иное. Они выдержали две войны против британской короны, и хотя многие африканеры добровольно сражались рядом с британцами на двух других войнах – битва при Дельвильском лесу на реке Сомме и сражение при Эль-Аламейне были лишь частью их боевых заслуг, – многие из них, включая большинство членов националистского кабинета министров, яростно выступали против объявления войны кайзеру Вильгельму и Адольфу Гитлеру. В кабинет ныне входили и те, кто реально сопротивлялся военным усилиям Южно-Африканского Союза под руководством Яна Смэтса, и многие, занимавшие теперь высокие посты, как и Манфред де ла Рей, состояли в Оссевабрандваге. Для этих людей визит британского премьер-министра был признанием их суверенных прав и их значимости как правящей и наиболее передовой и процветающей нации на африканском континенте.
На время своего пребывания Гарольд Макмиллан стал гостем Гроте-Скюр, официальной резиденции южноафриканского премьер-министра, и кульминацией его визита должно было стать обращение к обеим частям законодательной власти Южной Африки, сенату и нижней палате. В день приезда в Кейптаун британский министр должен был стать почетным гостем на частном ужине с министрами кабинета доктора Фервурда, лидерами оппозиционной Объединенной партии и прочими важными персонами.
Тара страстно ненавидела эти официальные приемы, но Шаса проявил настойчивость.
– Это часть нашей сделки, дорогая. В приглашении упомянуты мистер и миссис, а ты обещала не выставлять меня ослом на публике.
В конце концов она даже надела свои бриллианты, чего не делала уже много лет, и Шаса был благодарен ей за это.
– Ты просто потрясающе выглядишь, когда не ленишься вот так принарядиться, – сказал он ей.
Но Тара была молчалива и рассеянна, пока они ехали вокруг южного склона Столовой горы к Гроте-Скюр.
– Тебя что-то тревожит, – заметил Шаса, одной рукой держа руль «роллс-ройса», а другой прикуривая сигарету от золотой зажигалки «Ронсон».
– Нет, – тут же возразила она. – Просто мне не хочется говорить разные правильные вещи в толпе незнакомых людей.
Подлинная причина ее беспокойства была весьма далека от этого. Тремя часами ранее, когда Мозес вез ее домой после собрания в Женском институте, он тихо сказал ей:
– Дата и время назначены.
Он не стал вдаваться в подробности. С тех пор как Тара забрала его перед зданием парламента после десяти часов утра в прошлый понедельник, ее днем и ночью преследовало это ужасное тайное знание.
– Когда? – прошептала она.
– Во время речи этого англичанина, – просто ответил Мозес, и Тара вздрогнула.
В этом была дьявольская логика.
– Там будут обе палаты, – продолжил Мозес. – Все они, все рабовладельцы и тот англичанин, их сообщник и защитник. Они умрут вместе. Это будет взрыв, который услышат во всех уголках мира.
Шаса рядом с Тарой щелкнул «Ронсоном» и погасил огонек.
– Там будет не так уж неприятно. Я договорился, что за ужином ты будешь сидеть рядом с лордом Литлтоном, – ты ведь неплохо к нему относишься, да?
