– Как долго он сможет ждать на месте встречи? – спросил Мозес, и Цицеро на мгновение задумался.
– Не больше недели.
Эта встреча была назначена на незарегистрированной взлетно-посадочной полосе на большом засушливом ранчо в Намакваленде, которое давно забросил разочарованный владелец. С этой полосы можно было за четыре часа долететь до Бечуаналенда – британского протектората, что примыкал к северо-западной границе Южно-Африканского Союза. Там уже подготовили убежище для Мозеса – в начале маршрута, по которому большинство политических беженцев переправляли на север.
– Недели должно хватить, – решил Мозес. – Хотя с каждым часом опасность возрастает. При первом же удобном случае, как только мы будем уверены, что Фервурд снова займет место в зале, я сделаю это.
Было уже четыре часа утра, когда Мозес вышел из «Вортекса» и направился туда, где оставил «шевроле».
Китти Годольфин сидела в середине кровати, скрестив ноги, обнаженная и бесстыдная, как дитя.
За все те годы, что Шаса знал ее, она почти не изменилась физически. Ее тело слегка созрело, груди набрали вес, их кончики потемнели. Шаса уже не мог разглядеть ее ребер под гладкой кожей, но ее ягодицы по-прежнему оставались по-мальчишески узкими, а ноги и руки – по-жеребячьему длинными. И при этом она ничуть не утратила выражения простодушной невинности, хотя эта аура вечной юности составляла резкий контраст с циничной жесткостью ее взгляда. Она рассказывала Шасе о Конго. Китти провела там последние пять месяцев, и отснятые ею материалы наверняка должны были привести к выдвижению ее на третью премию «Эмми» и подтвердить ее положение как наиболее успешной тележурналистки в Америке. Говорила она с придыханием, на актерский лад.
– Они поймали трех агентов Симбы и допрашивали их под манговыми деревьями перед сожженной больницей, но к тому времени, когда готовы были казнить, свет уже не годился для съемок. Я подарила командиру свои часы «Ролекс», а в ответ он отложил казнь до восхода солнца, чтобы Хэнк мог снимать. Это были просто невероятные съемки. На следующее утро они вывели голых приговоренных на рыночную площадь, и местные женщины стали торговаться за разные части их тел. Племя балуба всегда было племенем каннибалов. Когда всех троих продали, их отвели к реке и застрелили – в голову, конечно, чтобы не испортить мясо, а потом разделали прямо там, на берегу, и женщины выстроились в очередь, чтобы получить свои куски.
Она старалась шокировать Шасу, и его раздражало, что ей это удалось.
– Где твои границы, милая? – с горечью спросил он. – Сегодня ты с сочувствием берешь интервью у Мартина Лютера Кинга, а на следующий день создаешь картину самой вопиюще дикой Африки.
Китти засмеялась тем гортанным смехом, что всегда возбуждал Шасу:
– А еще через день я снимаю картину, как британский империалист заключает сделку с вашей бандой хулиганов, в то время как вы наступаете на горло своим рабам.
– Черт побери, Китти! Что ты такое? Что ты пытаешься делать?
– Запечатлеваю реальность, – просто ответила она.
– А когда реальность не соответствует твоим представлениям о ней, ты подкупаешь кого-нибудь своим «Ролексом», чтобы ее изменить.
– Я тебя довела! – Китти восторженно засмеялась, и Шаса встал с кровати и направился к креслу, на которое бросил свою одежду.
– Когда ты дуешься, ты похож на мальчишку, – бросила она ему вслед.
– Через час рассветет. Я должен вернуться домой и переодеться, – сказал он. – У меня в одиннадцать встреча с моими империалистическими рабовладельцами.
– Конечно, ты должен быть там, чтобы услышать, как Супер-Мак скажет тебе, как ему хочется купить твое золото и алмазы… и ему плевать, что они политы потом и кровью…
– Довольно, милая, – перебил ее Шаса. – Для одной ночи уже достаточно.
Он натянул брюки и, заправляя рубашку, усмехнулся:
– Почему я вечно выбираю радикальных женщин?
– Тебе необходим стимул, – предположила Китти, но Шаса покачал головой и потянулся за бархатным смокингом.
– Я предпочитаю просто заниматься любовью… кстати, об этом: когда я снова тебя увижу?
– Ну, конечно, в одиннадцать в парламенте. Я постараюсь поймать тебя в кадр, ты такой фотогеничный, милый.
Шаса подошел к кровати и наклонился, чтобы поцеловать ангельски улыбавшиеся губы.
– Никогда не мог понять, что я в тебе нашел?
Шаса продолжал думать о Китти, спускаясь на парковку отеля и вытирая росу с ветрового стекла «ягуара». Его самого изумляло, как Китти без каких-либо усилий умудрялась удерживать его интерес столько лет. Ни одной женщине, кроме Тары, такое не удавалось. Казалось даже глупым, как хорошо ему было с Китти. Она по-прежнему доводила его до безумного эротического желания, ее уловки все так же действовали на него, и после этого он ощущал себя бодрым, окрыленным и невероятно живым – и да, еще ему нравилось спорить с ней.
«Черт, я и глаз не сомкнул всю ночь – и все равно как будто выиграл дерби! Интересно, неужели я все еще влюблен в эту маленькую сучку?»
