Плотнее всего люди толпились под колоннадой перед входом в суд, и каждый раз, когда прибывал очередной участник драмы, журналисты и фотографы бросались вперед. Государственный обвинитель улыбнулся и помахал им рукой, словно кинозвезда, но большинство остальных, слегка напуганные вспышками фотокамер и выкрикиваемыми вопросами, торопились к дверям, под защиту полицейского кордона.
Всего за несколько минут до того, как суд должен был начать заседание, из медленного потока машин вывернул арендованный автобус и направился ко входу. По мере его приближения все громче становилась слышна песня, прекрасный завораживающий хор африканских голосов взмывал и опускался, сплетая замысловатый звуковой гобелен, который будоражил и вызывал мурашки на коже слушателей.
Когда автобус наконец остановился перед Верховным судом, из него вышла молодая зулуска. На ней было просторное платье зеленых, желтых и черных цветов – цветов Африканского национального конгресса, а на голове – тюрбан такой же расцветки.
Беременность придала округлости телу Вики, и от этого она стала выглядеть еще красивее. От застенчивой деревенской девочки не осталось и следа. Вики высоко держала голову и двигалась уверенно и легко, словно африканская Эвита.
Все камеры прессы мгновенно повернулись к ней, и журналисты, сообразив, что им представляется необычная возможность, рванулись вперед со своей техникой, спеша запечатлеть и смуглую красоту Вики, и звук ее голоса, когда она запела пробирающий до костей гимн свободы.
– Nkosi Sikelel’i Afrika! Боже, храни Африку!
За ее спиной, держась за руки и распевая, шли остальные, некоторые из них были белыми, как Молли Бродхерст, некоторые – индийцами или цветными, как Мириам и Бен Африка, но большинство были коренными африканцами. Они устремились наверх по ступеням здания суда и заполнили ту секцию галереи в зале, которая была предназначена для небелых, и растеклись по коридорам.
Остальная часть зала была набита прессой и любопытными, а отдельная небольшая секция предназначалась для наблюдателей из дипломатического корпуса. Там находились представители всех посольств.
У каждого входа в здание дежурили вооруженные полицейские, а вокруг скамьи подсудимых выстроились четверо полицейских в звании прапорщика. Подсудимый был убийцей и опасным революционером. Они не хотели рисковать.
И все же, когда Мозес Гама взошел на скамью подсудимых, он не казался ни представителем криминала, ни революционным подпольщиком. За время своего заключения он похудел, но это лишь подчеркнуло его огромный рост и ширину плеч. Щеки у него ввалились, кости скул и лба выглядели более рельефными, но он стоял, как всегда, гордо, высоко вскинув голову, и его глаза горели темным мессианским огнем.
Его присутствие было настолько подавляющим, что он словно завладел всем залом; вздохи и гул любопытства затихли, сменившись почти ощутимым чувством благоговения. На галерее в задней части зала Вики Динизулу встала и запела, и все вокруг нее подхватили припев. Вслушиваясь в ее прекрасный звенящий голос, Мозес Гама слегка наклонил голову, но не улыбнулся и не подал никаких других признаков узнавания.
Песня свободы была прервана криком:
– Stilte in die hof! Opstaan! – Тишина в зале! Встаньте!
Председатель суда Кейптауна в алой мантии, говорившей о том, что рассматривается уголовное преступление, занял свое место.
Судья Андре Вильерс был крупным мужчиной и умел подать себя в суде. О нем говорили, что он ценит вкусную еду, хорошие вина и симпатичных девушек. Отмечали также, что он выносил крайне суровые приговоры за преступления, связанные с насилием.
Теперь он грузно опустился на скамью и окинул взглядом зал, пока зачитывалось обвинение, но его глаза останавливались на каждой женщине, и продолжительность этой остановки зависела от того, насколько женщина была хороша. На Китти Годольфин он задержался секунды на две, а когда она улыбнулась ему своей ангельской улыбкой маленькой девочки, он даже слегка прикрыл глаза.
Мозесу Гаме предъявлялись четыре обвинения: два в попытке убийства, одно в убийстве и одно в государственной измене. Все эти преступления карались смертной казнью, но Мозес Гама не проявил никаких эмоций, выслушивая их.
Судья Вильерс прервал выжидательное молчание, наступившее за чтением:
– Что вы ответите на эти обвинения?
Мозес наклонился вперед, стиснув обеими руками перила ограждения скамьи подсудимых; его голос прозвучал низко и презрительно, но он донесся до каждого уголка переполненного зала суда.
– На этой скамье должны находиться Фервурд и его бесчеловечное правительство, – сказал он. – Я не признаю себя виновным.
Мозес сел и не поднимал глаз, пока судья спрашивал, кто представляет обвинение, а прокурор называл себя суду, но, когда судья Вильерс спросил, кто выступает в качестве защитника, адвокат, нанятый Вики и Хендриком Табака, не успел ответить, потому что Мозес снова вскочил.
– Я выступаю! – воскликнул он. – Меня здесь судят за чаяния африканского народа. Никто другой не может говорить за меня. Я вождь своего народа, я отвечу за себя и за них.
