Манфред де ла Рей сидел высоко на трибуне, в одной из специальных секций, отведенных для самых важных зрителей. Каждое место на этой трибуне было продано еще несколько недель назад, и все трибуны вокруг поля были заполнены до отказа. Это огромное скопление людей собралось здесь для того, чтобы посмотреть на одно из главных событий спортивного календаря – матч между командами регби Западной провинции и Северного Трансвааля. Наградой был кубок Карри, трофей, за который ежегодно боролись все провинции Южной Африки в игре на выбывание. Фанатичная увлеченность, которую вызывало это соревнование, выходила далеко за рамки простого спорта.
Манфред язвительно улыбался, поглядывая вокруг. Англичанин Макмиллан сказал, что их национализм был первым из африканских национализмов. Если это было верно, то сейчас можно было наблюдать один из важнейших племенных ритуалов, объединявших и утверждавших африканеров в качестве единого сплоченного целого. Никакому чужаку не понять значения регби в их культуре. Правда, возникла игра в британской школе почти полторы сотни лет назад, но потом, с иронией подумал Манфред, она оказалась слишком хороша для руйнеке, и только африканеры по-настоящему поняли эту игру и выкладывались в ней до конца.
В то же время называть это игрой было то же самое, что называть игрой политику или войну. Это было нечто большее, в тысячу раз большее. Когда Манфред сидел здесь, среди своего народа, разделяя безмерный дух африканерства, это пробуждало в нем нечто вроде религиозного благоговения, какое он чувствовал, стоя среди прихожан голландской реформатской церкви, или когда он становился частью толпы перед огромным памятником первопроходцам, что возвышался на холме над Преторией. Каждый год в день соглашения с Господом его народ собирался, чтобы отпраздновать победу, дарованную им Всевышним, победу над королем зулусов Дингааном в битве у Кровавой реки.
Как и подобало для такого случая, Манфред надел зеленый блейзер, отделанный золотом, с эмблемой газели на кармане и надписью «Бокс 1936» под ней. Несмотря на то что пуговицы уже не застегивались на его огрузневшей талии, он носил этот блейзер с гордостью.
Его гордость бесконечно возрастала, когда он смотрел вниз, на поле. Трава на нем подсохла из-за морозов ранней зимы, но солнце высокогорного вельда придавало всему отчетливый вид, так что Манфред мог рассмотреть черты любимого сына, когда тот находился рядом с центром поля.
Синяя шерстяная рубашка не скрывала великолепный торс Лотара де ла Рея, скорее подчеркивала его, обтягивая, так что крепкие мускулы живота и груди сразу бросались в глаза. Обнаженные ноги были крепкими, но одновременно длинными и стройными, а шапка кротко подстриженных медных волос горела, как огонь, в солнечных лучах.
Лотар медленно наклонил голову, словно молясь, и на переполненных трибунах воцарилась тишина. Несмотря на сорок тысяч зрителей, не слышалось ни звука, когда темные брови Лотара сосредоточенно нахмурились.
Он плавно поднял руки, раскинув их необычайно грациозным жестом, как сокол расправляет крылья перед взлетом, пока они не оказались на уровне плеч, затем приподнялся на цыпочки, так что мышцы его бедер напряглись и изменили очертания, а потом бросился бежать.
Он бежал длинными шагами, как охотящийся гепард, высоко вскидывая колени и направляя все тело вперед. За ним на траве оставались рубцы от его шипованных бутс, и в невероятной тишине его дыхание, совпадавшее по ритму с длинными упругими шагами, доносилось до Манфреда.
Кожаный мяч, коричневый, овальный, находился на первой линии, и, приближаясь к нему, Лотар ускорил ход, но его тело сохраняло безупречный баланс. Удар стал продолжением длинного шага; правая нога Лотара, ударив по мячу, взлетела по параболе, как у балетного танцовщика, выше головы, но обе руки метнулись при этом вперед, поддерживая элегантное равновесие. Мяч некрасиво перекосился от жестокого удара, но в полете восстановил форму и полетел по крутой траектории к двум высоким белым столбам ворот в конце поля. Он не вращался в воздухе, а летел ровно и уверенно, как стрела.
Однако у наблюдателей вырвался хриплый и тревожный вздох, когда они поняли, что мяч уходит слишком далеко вправо. Хотя мощный удар послал мяч достаточно высоко, чтобы тот прошел над перекладиной, он явно уходил от ворот вправо, и Манфред вскочил вместе с остальными сорока тысячами зрителей и застонал от беспомощного гнева.
Промах означал бы позорный проигрыш; но если бы мяч прошел между белыми столбами, это была бы победа, сладкая и прекрасная.
