Лотар первым делом подошел к матери, и, пока они обнимались, Манфред наблюдал за ними со снисходительной улыбкой гордости. Какая у него прекрасная семья! Хейди по-прежнему была величественной женщиной, и ни один мужчина не пожелал бы более почтительной жены. Ни разу за все эти годы Манфред не пожалел о своем выборе.
– Друзья, родные, все мои любимые! – Манфред повысил голос, и все повернулись к нему и выжидающе умолкли.
Манфред был блестящим оратором, а они как нация были весьма восприимчивы к хорошему слову, потому что постоянно слышали его с церковных кафедр и политических трибун, от колыбели до могилы.
– Когда я смотрю на этого молодого человека, моего сына, на этого замечательного молодого южноафриканца, и на всех тех, кто похож на него, я знаю, что мне незачем тревожиться за будущее нашего народа, – произнес Манфред звучным голосом, на который слушатели инстинктивно откликнулись, начиная аплодировать и кричать: «Hoor, hoor!» – каждый раз, когда он делал паузу.
Но среди всех был по крайней мере один человек, не захваченный его артистизмом. Хотя Сара Стандер улыбалась и кивала, она чувствовала, как у нее все сжимается внутри, а горло жжет кислотой отвергнутой любви.
Сидя в этом чудесном саду, наблюдая за мужчиной, которого она любила больше жизни, мужчиной, которому готова была посвятить каждый момент своего существования, мужчиной, которому отдала свое девичье тело и нежный цветок своей девственности, чье семя она радостно носила в своей утробе, Сара чувствовала, как эта давняя, но теперь прогоркшая страсть меняет очертания и структуру, превращаясь в сильную и горькую ненависть. Она слушала, как Манфред восхваляет свою жену, и знала, что именно ей следовало оказаться на месте той женщины, и эти похвалы должны были предназначаться только ей одной. Она должна была стоять рядом с ним и разделять его триумф и достижения.
Сара видела, как Манфред обнял Лотара и, держа руку на его плече, представил всем своего первенца, сияя гордостью и превознося его достоинства, и ненавидела их обоих, отца и сына, потому что Лотар де ла Рей не был его первенцем.
Она повернула голову и увидела Якобуса, стоявшего в отдалении, скромного, ненавязчивого, но точно такого же красивого, как крупный златовласый атлет. Якобус, ее собственный сын, имел темные брови и светлые топазовые глаза де ла Рея. Если Манфред не был слеп, он должен был увидеть это. Якобус был так же высок, как Лотар, но не обладал крепким телосложением и мощными мускулами, как его единокровный брат. Он был трогательно хрупок, и его черты не выглядели откровенно мужественными. Нет, у него было лицо поэта, чувственное и мягкое.
Взгляд Сары мечтательно затуманился, когда она вспомнила его зачатие. Она сама была почти ребенком, но ее любовь была любовью зрелой женщины, когда она кралась через тихий старый дом туда, где спал Манфред. Она любила его всю свою жизнь, но в то утро, когда он уезжал в далекую страну, в Германию, как член олимпийской сборной, она уже несколько недель мучилась тяжким предчувствием, что теряет его навсегда. Ей хотелось как-нибудь обезопасить себя от этой невыносимой потери, постараться обрести уверенность в его возвращении, и она отдала ему все, что имела, свое сердце, душу и свое едва созревшее тело, веря, что он в ответ отдаст ей себя.
А он вместо этого встретил немку и женился на ней. Сара до сих пор живо помнила ту телеграмму из Германии, в которой он сообщал о своем чудовищном предательстве, и опустошение, которое она ощутила, читая те роковые слова. Какая-то ее часть ссохлась и умерла в тот день, часть души, которой с тех пор у нее не было.
Манфред де ла Рей все еще говорил, заставляя всех смеяться над какой-то глупой шуткой, но потом посмотрел на Сару и увидел, что она серьезна. Возможно, он прочитал нечто в ее глазах, потому что его собственный взгляд скользнул туда, где стоял Якобус, а потом вернулся к Саре, и на мгновение она почувствовала в нем некое необычное чувство – сожаление или стыд…
Она уже не в первый раз задалась вопросом, знает ли он правду о Якобусе. Конечно, он должен был, по крайней мере, заподозрить что-то. Ее брак с Рольфом был таким поспешным, таким внезапным, и рождение Кобуса последовало слишком быстро… К тому же физическое сходство сына и отца было таким откровенным, что Манфред, конечно же, это видел.
И Рольф, само собой, знал. Он безо всякой надежды любил Сару, пока ее не отверг Манфред, и он воспользовался ее беременностью, чтобы добиться согласия. С тех пор он был добрым и преданным мужем, и его любовь и забота о ней не ослабевали, но он не был Манфредом де ла Реем. Он не был и никогда не смог бы стать таким мужчиной, каким был Манфред. Он не обладал силой и властностью Манфреда, его упорством, притягательностью и беспощадностью, и Сара никогда не смогла бы полюбить его так, как любила Манфреда.
«Да, – призналась она себе, – я всегда любила Манфреда и буду его любить до конца жизни, но моя ненависть к нему так же сильна, как моя любовь, и со временем она станет еще сильнее. И только это дает мне силы».
