Мяч поднялся выше над ареной – и попал под порыв ветра. Лотар, прежде чем броситься бежать, посмотрел на флаги на крыше главной трибуны, и теперь ветер слегка сносил мяч, но недостаточно, о, Боже милостивый, совсем недостаточно. Затем мяч стал постепенно терять скорость, достигнув высшей точки траектории, а по мере того как он замедлялся, ветер делал свое дело, еще более резко отклоняя его влево, и стон Манфреда сменился восторженным ревом, когда мяч упал точно в центре ворот, слегка задев белую перекладину. Пронзительный свисток судьи сообщил об окончании матча.
Сидевший рядом с Манфредом друг его детства Рольф Стандер хлопал его по спине, поздравляя:
– Приятель, говорю тебе, он точно войдет в сборную, как его отец!
На поле Лотара окружили товарищи по команде, сражавшиеся за шанс обнять его, а с трибун к нему уже неслась волна болельщиков.
– Пойдем спустимся в раздевалку.
Манфред взял друга за руку, но пробиться вниз оказалось не так-то легко. Их на каждом шагу останавливали, и Манфред улыбался и пожимал руки, принимая поздравления. Хотя это и было частью его жизни, и его душа питалась лестью и огромным уважением, которое выказывал каждый из них, даже самый богатый и самый известный, сегодня все раздражало Манфреда, потому что мешало увидеть сына.
Когда они наконец добрались до раздевалки, толпа, заполонившая коридор снаружи, чудесным образом расступилась перед ними, и их почтительно пропустили в душную шумную комнату, провонявшую потной одеждой, застоявшейся мочой и разгоряченными мужскими телами.
Лотар стоял в центре толпы полуобнаженных молодых людей, радостно распевавших и колотивших его по плечам, но когда он увидел отца, то сразу вырвался от них и подошел к Манфреду, одетый лишь в перепачканные травой шорты; его великолепное молодое тело блестело от пота, а в руке он держал коричневую пивную бутылку. Лицо Лотара сияло гордостью и чувством важности собственного достижения.
– Мой сын…
Манфред протянул правую руку, и Лотар радостно пожал ее.
– Мой сын… – повторил Манфред, но голос его подвел, а взгляд затуманился от гордости.
Он дернул сына за руку, привлекая к груди, и крепко обнял его, ничуть не смущаясь, хотя пот Лотара тут же запачкал его рубашку, а команда Лотара восторженно взвыла.
Потом они втроем, Манфред, Рольф Стандер и Лотар, поехали домой в новом министерском «кадиллаке». Они радовались, как школьники, смеялись и подшучивали друг над другом, распевали старые непристойные песенки регбистов. Когда они остановились у светофора перед выездом на главное шоссе имени Яна Смэтса, по которому им предстояло проехать тридцать миль через холмистую равнину высокогорного вельда до Претории, два маленьких черных оборванца принялись опасно шнырять между машинами, и один из них заглянул в боковое окно «кадиллака», нахально ухмыляясь и показывая Манфреду газету «Мейл» из целой стопки экземпляров, которую паренек нес под мышкой.
Манфред хотел уже нетерпеливо отмахнуться от него, потому что «Мейл» была английским барахлом. Но тут он увидел огромный заголовок: «АПЕЛЛЯЦИЯ ОТКЛОНЕНА: ГАЙ ФОКС ПРИГОВОРЕН К ПОВЕШЕНИЮ». И он опустил стекло и бросил мальчишке монету.
Он передал газету Рольфу Стандеру с коротким приказом:
– Читай!
А сам повел машину дальше.
– Ja, goed. – Да, хорошо. – Манфред сосредоточенно хмурился, слушая, и его охватило огромное облегчение.
В течение нескольких месяцев все средства массовой информации и общественность привыкли рассматривать дело Гамы как нечто такое, что весьма тесно связано с Манфредом де ла Реем. Тот факт, что он лично произвел арест Гамы, как и то, что он был министром полиции, сочетались таким образом, что обвинение в этом процессе стало в воображении публики показателем силы и эффективности полиции, а также kragdadigheid Манфреда, его личной мощи и власти.
Больше, чем чего-либо другого, народ африканеров требовал от своих лидеров силы и решительности. Данный случай, с его пугающим обещанием черной опасности и кровавой революции, пробудил самое сильное ощущение беззащитности по всей стране. Люди хотели, чтобы их уверили: их собственная безопасность и надежность государства находятся в крепких руках. Манфред, обладая безошибочным политическим чутьем, осознавал, что на карту поставлено его будущее.
