Мозес Гама ошибался. Манфред отлично осознавал угрозу, и у него имелись полные сведения о масштабах и возможных последствиях заговора. Он понимал, что знакомый ему мир стоит перед угрозой страшной осады. Тот англичанин говорил о ветре перемен – но этот ветер веял не только над африканским континентом, но и над всем миром. Все, что было дорого Манфреду, от существования его собственной семьи до жизни его народа и безопасности той земли, которую вверил им Бог, сейчас готово было подвергнуться нападению сил тьмы.
Теперь же ему предлагали возможность нанести этим силам сокрушительный удар. Манфред понял, в чем состоит его долг.
– Я не могу дать тебе свободу, – негромко сказал он. – Это слишком много… но ведь ты и сам это знал, когда потребовал, да?
Мозес промолчал, и Манфред продолжил:
– Я тоже предложу тебе сделку. Я оставлю тебе жизнь. Исполнение смертного приговора будет отложено, но ты не выйдешь из тюрьмы. Это все, что я могу сделать.
Молчание тянулось так долго, что Манфред подумал, что Мозес откажется, и уже начал поворачиваться, чтобы уйти, когда Мозес снова заговорил:
– Согласен.
Манфред обернулся к нему, не позволяя победному восторгу прорваться наружу.
– Мне понадобятся все имена, все доказательства, – настойчиво произнес он.
– Вы получите их, – заверил его Мозес. – Когда я получу отсрочку.
– Нет, – тихо возразил Манфред. – Я устанавливаю условия. Ты получишь отсрочку, когда заработаешь ее. До тех пор – только перенесение даты исполнения приговора. И даже для этого мне понадобится, чтобы ты назвал какое-то имя, чтобы я смог убедить своих товарищей в мудрости нашей сделки.
Мозес молчал, обжигая Манфреда взглядом сквозь прутья решетки.
– Назови мне какое-то имя, – настаивал Манфред. – Дай мне что-нибудь такое, что я могу предъявить премьер-министру.
– Я сделаю даже лучше, – решил Мозес. – Я дам вам два имени. Обратите на них особое внимание. Это Мандела и Ривония.
Майкл Кортни находился в студии местных новостей «Мейл», когда на ленте телеграфа появилась лента с сообщением, что апелляционный суд отказал Мозесу Гаме и подтвердил назначенную дату казни. Он пропустил между пальцами бумажную ленту, читая ее с полной сосредоточенностью, а когда сообщение закончилось, ушел к своему столу и сел за пишущую машинку.
Закурив сигарету, он неподвижно сидел, глядя в окно на верхушки чахлых деревьев в парке Жубер. Из корзины у него торчала куча отпечатанных листов, а на столе скопилась дюжина справочников. Десмонд Блейк сбежал из редакции, чтобы отправиться к «Джорджу» пополнить свою фляжку с джином, а Майклу предоставил заканчивать статью о выборах в Америке. Срок полномочий Эйзенхауэра приближался к концу, и редактору захотелось получить портреты кандидатов в президенты. Майкл работал над биографическими заметками о Джоне Кеннеди, но никак не мог отыскать яркие, интересные и существенные факты среди всего, что уже было написано о молодом кандидате от демократической партии, помимо общеизвестных сведений: что он был католиком и сторонником перемен и что он родился в 1917 году.
Этим утром Америка казалась Майклу невероятно далекой, а выборы ее президента несущественными по сравнению с тем, что он прочитал на ленте телеграфа.
В качестве тренировки и самообразования Майкл взял за правило каждый день выбирать какую-нибудь тему из важных новостей и писать пародийную статью объемом в две тысячи слов. Эти упражнения он проводил только для себя, и их результаты были его личным делом и старательно скрывались ото всех. Он никому их не показывал, в особенности Десмонду Блейку, чей язвительный сарказм и стремление списать что-то у Майкла научили его осторожности. Эти статьи Майкл хранил в отдельной папке в запертом нижнем ящике своего стола.
Обычно Майкл работал над ними в свободное время, задерживаясь по вечерам в редакции на час или около того, или ночами в комнате, которую снимал в Хиллброу, где печатал на своем старом разбитом «ремингтоне», купленном по случаю.
Но этим утром его так задела неудача апелляции Гамы, что он просто не мог сосредоточиться на биографии Кеннеди. Образ царственного чернокожего в леопардовом плаще вставал перед глазами Майкла, а слова Гамы продолжали звучать у него в ушах.
Внезапно Майкл протянул руку и выдернул из машинки лист с незаконченным текстом. Потом быстро вставил новый лист. Ему не нужно было думать, его пальцы буквально летали над клавишами, и слова сами возникали перед глазами: «Рождение мученика».
Затянувшись сигаретой, Майкл прищурился, глядя на клуб голубого дыма, и слова полились на бумагу стремительным стаккато. Ему незачем было искать факты, даты или цифры. Все они были в его голове, яркие и точные. Майкл ни разу не остановился. Он не выбирал слова, взвешивая их сравнительную точность. Они возникали сами, почти по собственной воле.
