Леон Хербштайн никогда не испытывал особого восхищения Шасой Кортни. Он всегда с подозрением относился к огромному богатству, а эти Кортни – мать и сын – имели устрашающую репутацию проницательных и безжалостных дельцов. К тому же Шаса Кортни покинул Объединенную партию, пылким сторонником которой являлся Хербштайн, и перешел на сторону националистов. Леон Хербштайн никогда не забывал яростного антисемитизма, который сопровождал рождение Национальной партии, и считал политику апартеида просто еще одним выражением той же самой гротескной расовой нетерпимости.
Насколько Хербштайн понимал, Шаса Кортни был одним из врагов. Однако он сел за обеденный стол и оказался совершенно неготовым к легкому и коварному очарованию этого человека, к его быстрому и острому уму. Шаса основную часть своего времени уделял Леону Хербштайну, и к концу обеда редактор основательно пересмотрел свое мнение о Кортни. Во всяком случае, он был убежден, что Шаса Кортни искренне заботится об интересах всего народа, а в особенности об улучшении положения чернокожих и обездоленных слоев населения, и что он обладает достаточным сдерживающим влиянием в высших кругах Национальной партии.
В итоге он покинул здание компании Кортни с возросшим уважением к проницательности Кортни. Шаса ни разу не упомянул о том факте, что ему и его компаниям теперь принадлежат сорок два процента акций Ассоциации южноафриканских газет, как и о том, что его сын взят младшим журналистом в «Мейл». В том не было необходимости, оба мужчины прекрасно это осознавали во время разговора.
До этого времени Леон Хербштайн испытывал естественную неприязнь к Майклу Кортни. Отдать его на попечение Деса Блейка было единственной льготой, которую он предоставил молодому человеку. Однако после этого обеда Хербштайн начал более внимательно присматриваться к Майклу. Старому волку не понадобилось много времени, чтобы увидеть: улучшение многих статей Деса Блейка в последнее время было основано на подготовительной работе, которую делал для него Майкл. С тех пор каждый раз, проходя мимо стола Майкла, Хербштайн взял за правило быстро и незаметно проверять, что за работа находится в его пишущей машинке или в корзинке для ксерокопий.
Хербштайн давно владел журналистским навыком охватывать одним взглядом целую напечатанную статью, и его мрачновато забавляло, что колонка Десмонда Блейка частенько повторяла наброски его молодого помощника и оригинал часто был лучше окончательного результата.
Теперь он рассматривал Майкла, неловко стоявшего перед его столом. Несмотря на то что Майкл подстриг волосы по последней молодежной моде, превратив их в ужасающую щетку, и носил пестрый галстук-бабочку, он был симпатичным парнем с волевым подбородком и ясными умными глазами. Возможно, он был худоват для его роста и несколько неуклюж, но он заметно повзрослел и обрел уверенность в себе за то недолгое время, что служил в «Мейл».
Внезапно Леон осознал, что ведет себя грубо и что его пристальное изучение без необходимости мучает юношу. Он взял лист с напечатанным текстом, что лежал перед ним, и подтолкнул его через стол к Майклу.
– Это вы написали? – неприветливо спросил он, и Майкл схватил листок.
– Я не предполагал, что это кто-то прочитает, – прошептал он, а потом, вспомнив, с кем разговаривает, неуверенно добавил: – Сэр.
– Странно. – Леон Хербштайн покачал головой. – Мне всегда казалось, что мы занимаемся как раз тем, что пишем для того, чтобы другие это читали.
– Я просто тренировался. – Майкл спрятал листок за спиной.
– Я там кое-что исправил, – сказал Хербштайн.
Майкл тут же тревожно просмотрел написанное.
– Ваш третий абзац излишен, а слово «шрам» подходит лучше, чем «рубец», но в остальном все пойдет так, как вы написали.
– Не понимаю, сэр, – выпалил Майкл.
– Вы избавили меня от необходимости писать завтрашнюю передовицу.
Хербштайн потянулся через стол и забрал листок из ослабевших пальцев Майкла; положив его в корзинку с наклейкой «В печать», он занялся собственной работой.
Майкл продолжал стоять разинув рот. Ему понадобилось не меньше десяти секунд, чтобы понять, что его отпустили, и он осторожно вышел и тщательно закрыл за собой дверь. Ноги сами донесли Майкла до его стола, а потом подогнулись под ним. Он тяжело опустился на вращающийся стул и потянулся за сигаретами. Пачка была пуста, и Майкл смял ее и бросил в мусорную корзину.
Только теперь он наконец полностью осознал, что произошло, и Майкла зазнобило и даже слегка затошнило.
– Передовица… – прошептал он, и у него задрожали руки.
Десмонд Блейк за соседним столом негромко рыгнул и требовательно спросил:
– Где заметки об этом как-его-там американце?
– Я еще не закончил, мистер Блейк.
– Послушай, мальчик! Я предупреждал тебя. Перестань ковырять в носу, если хочешь чего-то здесь добиться.
На следующее утро Майкл завел будильник на пять утра и спустился по лестнице, набросив на пижаму дождевик. Он ждал на углу улицы вместе с мальчишками-газетчиками, когда из фургона «Мейл» сбросят пачки свежих газет.
