Слова песни были ему незнакомы, но, как и произносивший их голос, они вызывали в теле юноши дрожь и волнение.
Амелия ушла с теми же юношами, что привели ее на собрание, и в ту ночь она приснилась Роли. Она стояла у заводи великой реки Фиш, той самой, где Роли смывал белую глину своего детства, и на ней была короткая юбка, расшитая бисером, а грудь и ноги оставались обнаженными. Ноги Амелии были длинными, а грудь – округлой и твердой, как черный мрамор, и она улыбалась ему, показывая ровные белые зубы; и когда Роли проснулся, его семя выплеснулось на укрывавшее его одеяло.
Три дня спустя Амелия пришла в пекарню купить хлеба, и Роли увидел ее через глазок над своим столом, благодаря которому он мог наблюдать за всем, что происходит в магазине. Он тут же вышел к прилавку и серьезно поздоровался с ней:
– Вижу тебя, Амелия.
Она улыбнулась и ответила:
– Я тоже вижу тебя, Роли Табака.
Казалось, что она пропела его имя, потому что придала ему музыкальности, какой Роли прежде никогда не слышал.
Она купила две буханки белого хлеба, но Роли не спешил, тщательно заворачивая каждую из них и отсчитывая пенни на сдачу так, словно это были золотые соверены.
– А как твое полное имя? – спросил он.
– Амелия Сигела.
– Где находится крааль твоего отца, Амелия Сигела?
– Мой отец умер, я живу с сестрой моего отца.
Она была учительницей в начальной школе Шарпвиля, и ей было двадцать лет. Когда Амелия ушла с хлебом, завернутым в газету, покачивая ягодицами под желтой юбкой европейского покроя, Роли вернулся к своему столу в маленьком кабинете и долго сидел, глядя в стену.
В пятницу Амелия Сигела снова пришла на собрание в заднюю комнату пекарни и в конце опять пела для всех. На этот раз Роли знал слова и подпевал ей. У него был хороший глубокий баритон, но голос Амелии украшал его и перекрывал красотой изумительного сопрано; и когда все стали расходиться, Роли отправился вместе с ней по темным улицам до дома ее тетушки на улице за школой.
Они постояли у двери, и Роли коснулся ее руки. Она была теплой и шелковистой под его пальцами. В воскресенье, когда Роли поехал на поезде в Дрейкс-фарм, чтобы подать отцу еженедельный отчет, он рассказал матери об Амелии Сигеле, и они вместе прошли в священную комнату, где его мать хранила семейных богов.
Мать Роли принесла в жертву черную курицу и говорила с вырезанными из дерева идолами, в особенности с тотемом прадеда Роли по материнской линии, и тотем ответил ей голосом, который могла слышать одна лишь мать Роли. Она серьезно его выслушала, кивая в ответ, а потом, когда они ели жертвенную курицу с рисом и зеленью, пообещала:
– Я поговорю с отцом за тебя.
В следующую пятницу после собрания Роли снова отправился провожать Амелию, но на этот раз, когда они проходили мимо школы, где она преподавала, он увлек ее в тень здания, и они стояли у стены очень близко друг к другу. Амелия не сделала попытки уклониться, когда он погладил ее по щеке, и Роли сказал:
– Мой отец посылает человека к твоей тете, чтобы договориться о цене брака.
Амелия молчала, и Роли продолжил:
– Но я попрошу его не делать этого, если ты не хочешь.
– Я очень этого хочу, – прошептала Амелия и медленно, чувственно потерлась об него, как кошка.
Лобола, плата за брак, составила двадцать голов скота, стоившего немалых денег, и Хендрик Табака сказал сыну:
– Ты должен заработать это, как приходится отрабатывать другим молодым людям.
Роли понадобилось бы три года, чтобы собрать нужную сумму; но когда он сообщил об этом Амелии, она улыбнулась и сказала:
– Каждый день заставляет меня все сильнее желать тебя. Представь теперь, каким будет мое желание через три года и каким сладким станет момент, когда желание осуществится.
Каждый день после обеда, когда уроки в школе заканчивались, Амелия заходила в пекарню и совершенно непринужденно бралась за работу, вставая за прилавок и продавая хлеб и круглые темные булочки. Потом, когда Роли закрывал магазин, она готовила ему ужин, и, после того как он утолял голод, они вместе шли к дому ее тети.
