– Да, если провести крупномасштабную и согласованную кампанию, чтобы донести правду о ситуации до всего делового мира, – подтвердил Шаса. – Я призвал на помощь большинство наших собственных лидеров промышленности и торговли. Мы отправимся в мир за свой счет, чтобы показать истину. Мы пригласим их сюда – журналистов, бизнесменов и друзей, – чтобы они сами увидели, как спокойна и управляема на самом деле наша страна и какие в ней имеются богатые возможности.
Шаса говорил еще почти тридцать минут, а когда закончил, его собственная горячность и искренность измотали его; но зато он увидел, что ему наконец удалось убедить коллег, и понял, что результат стоит затраченных усилий. Он убедил их в том, что после ужасов Шарпвиля можно предпринять новые усилия, которые вознесут их на новые высоты процветания и силы.
Шаса всегда был жизнерадостным человеком и обладал невероятной способностью восстанавливать силы. Даже во времена службы в воздушном флоте, когда он приводил эскадрилью из боевого вылета над линиями итальянцев и его товарищи сидели вымотанные, ошеломленные пережитым, он первым брал себя в руки и начинал сыпать остротами и затевать шумные взбадривающие игры. Он покинул зал заседаний кабинета министров выжатый и изможденный, но к тому времени, когда он обогнул в своем винтажном «ягуаре SS» подножие горы и въехал в ворота Вельтевредена, он уже сидел прямо в глубоком сиденье и снова чувствовал себя уверенно и живо.
Урожай давно собрали, и рабочие на виноградниках подрезали лозы. Шаса остановил «ягуар» и прошел между рядами голых безлистых растений, чтобы поговорить с работниками и ободрить. Многие из этих мужчин и женщин работали в Вельтевредене со времен детства Шасы, а молодые родились здесь. Шаса смотрел на них как на продолжение собственной семьи, а они, в свою очередь, относились к нему как к старейшине рода. Он провел с ними около получаса, выслушивая их маленькие проблемы и тревоги и улаживая большинство из них несколькими словами заверений, а потом резко оборвал разговор, когда в дальнем конце виноградника показалась фигура на лошади, мчавшейся полным галопом.
От угла каменной стены Шаса наблюдал, как Изабелла подгоняет своего скакуна, а потом застыл, осознав, что она задумала. Ее кобыла была не до конца выучена, и Шаса никогда не доверял ее характеру. Стена, сложенная из желтого песчаника со Столовой горы, была высотой в пять футов.
– Нет, Белла! – прошептал он. – Нет, детка!
Но она повернула кобылу и направила ее к стене, и лошадь отреагировала без сомнений. Ее задние ноги согнулись, огромные мускулы напряглись под блестящей шкурой. Изабелла послала ее вперед – и они понеслись.
Шаса сдержал дыхание, но даже в тревоге ожидания оценил, какое прекрасное зрелище представляют собой лошадь и всадница, и обе, казалось, сливались в стремительном движении: кобыла, в прыжке поджавшая передние ноги и навострившая уши, буквально парящая над землей, и Изабелла, откинувшаяся в седле, выгнувшая спину дугой, с гибким и прелестным юным телом, длинными ногами и изящно вздымающейся грудью… ее алые губы смеялись, волосы свободно развевались за ней, вспыхивая рубиновыми огнями в лучах садящегося солнца.
Потом они перенеслись через стену, и Шаса резко выдохнул. Изабелла повернула кобылу к углу, возле которого стоял отец.
– Ты обещал прокатиться верхом со мной, папа! – пожурила она его.
Первым порывом Шасы было как следует отчитать ее за прыжок, но он сдержался. Он знал, что Изабелла вполне может ответить тем, что развернет кобылу и перепрыгнет изгородь снова, теперь уже с этой стороны. Он попытался сообразить, когда он утратил контроль над дочерью, а потом грустно улыбнулся и ответил сам себе: «Примерно через десять минут после ее рождения».
Кобыла пританцовывала, кружась на месте. Изабелла, встряхнув головой, отбросила с лица волосы.
– Я ждала тебя почти час! – заявила она.
– Государственные дела… – начал Шаса.
– Это не оправдание, папа! Обещание есть обещание!
– Еще не слишком поздно, – заметил Шаса, а Изабелла рассмеялась, бросая ему вызов.
– Я обгоню твой старый драндулет до конюшни!
И она пустила кобылу в галоп.
– Нечестно! – крикнул ей вслед Шаса. – У тебя слишком большая фора!
Но Изабелла повернулась в седле и показала ему язык. Шаса побежал к «ягуару», но Изабелла срезала путь через северное поле и уже спешилась к тому времени, когда он доехал до конюшни.
Девушка бросила поводья конюху и подбежала, чтобы обнять отца. У нее в запасе было множество разных поцелуев, но вот этот, неторопливый и нежный, когда она под конец терлась носом об ухо Шасы, был припасен для таких случаев, когда ей крайне нужно было что-то выманить, что-то такое, в чем, как знала Изабелла, он постарается ей отказать.
Пока он надевал верховые сапоги, Изабелла сидела на скамье рядом с ним и рассказывала забавную историю об университетском профессоре социологии.
– В лекционный зал забрел здоровенный лохматый сенбернар, и профессор Якобс тут же отреагировал. Он сказал: «Уж лучше пусть собаки приходят за наукой, чем наука будет гоняться за собаками!»
