– Вот что я тебе скажу. Мы как-нибудь съездим вместе и, пожалуй, можем отправиться на недельку в Швейцарию покататься на лыжах или в Италию, чтобы посмотреть достопримечательности. Мы можем даже задержаться в Париже, чтобы прикупить тебе новых платьиц. Видит бог, у тебя совсем мало одежды.
– Милый папа, а ты хитрый старый лис, да?
Они еще смеялись, когда рука об руку поднимались по ступеням парадного крыльца Вельтевредена. Сантэн вышла из своего кабинета по другую сторону холла. Увидев их, она быстро сняла очки для чтения в золотой оправе – она не желала, чтобы даже члены семьи их видели, – и требовательно спросила:
– Что это вас так развеселило? У Беллы вид победительницы! На что она тебя подбила в этот раз?
Сантэн не стала дожидаться ответа, а указала на огромный сверток, по форме напоминавший банан, длиной почти десять футов, обернутый в толстые слои коричневой мешочной ткани, который лежал посреди черно-белого клетчатого пола.
– Шаса, это доставили сегодня утром, и из-за этого в доме весь день суматоха. Пожалуйста, избавься от этого, чем бы оно ни было.
Сантэн после смерти Блэйна почти год прожила в одиночестве в Родс-Хилле, прежде чем Шаса наконец убедил ее закрыть дом и вернуться в Вельтевреден. Теперь она поддерживала здесь строгий порядок, которому все должны были подчиняться.
– Что же это, черт возьми, такое? – Шаса осторожно попытался приподнять один конец длинного свертка и хмыкнул. – Оно свинцовое, похоже.
– Погоди, папа! – крикнул Гарри с верхней площадки лестницы. – Еще сломаешь себе что-нибудь! – Он сбежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки. – Я сделаю… куда это унести?
– Думаю, оружейная подойдет. Спасибо, Гарри.
Гарри очень нравилось демонстрировать свою силу; он без труда поднял посылку, ловко пронес ее по коридору, затем через дверь оружейной и положил на львиную шкуру перед камином.
– Хочешь, чтобы я это открыл? – спросил он и, не дожидаясь ответа, взялся за дело.
Изабелла уселась на письменный стол, не желая что-нибудь пропустить, и все молчали, пока Гарри не разрезал последний слой мешковины и не отступил назад.
– Это потрясающе, – выдохнул Шаса. – Я в жизни не видел ничего подобного!
Это был покрытый резьбой бивень почти в десять футов длиной, толщиной с девичью талию на одном конце и сходящийся конически на другом.
– Он, пожалуй, весит около ста пятидесяти фунтов, – сказал Гарри. – Но вы только посмотрите на резьбу!
Шаса знал, что нечто в этом роде могли сделать только мастера из Занзибара. По всей длине бивень покрывали сцены охоты – в тончайших деталях и исключительном исполнении.
– Это прекрасно! – Даже на Изабеллу бивень произвел впечатление. – Кто это прислал?
– Там конверт… – Шаса показал на груду разрезанной упаковки.
Гарри поднял его и передал отцу.
В конверте лежал один-единственный листок почтовой бумаги.
Держа в одной руке записку, Шаса присел на корточки рядом с бивнем и погладил его гладкую кремовую поверхность. Резьба изображала стадо слонов, сотни слонов в одном стаде. Животные, от старых самцов и беременных самок до крошечных слонят, тянулись сплошной полосой вокруг бивня, к его концу уменьшаясь в элегантной перспективе. Стадо вдоль всей его протяженности преследовали и атаковали охотники, начиная от мужчин в львиных шкурах, вооруженных луками и ядовитыми стрелами или особыми копьями с широкими наконечниками; ближе к концу бивня эти первобытные группы сменялись верховыми охотниками с современным огнестрельным оружием. Путь стада был усеян огромными тушами убитых животных, и все это было прекрасно, реалистично и трагично.
Однако не красота и не трагедия изменили голос Шасы, когда он заговорил:
– Оставьте меня ненадолго, дети, пожалуйста.
Он не стал оглядываться на них, не желая, чтобы они увидели его лицо.
На этот раз Изабелла не стала возражать, она просто взяла Гарри за руку и увела его из оружейной.
– Он не забыл о моем дне рождения, – пробормотал Шаса, поглаживая слоновую кость. – Ни разу с тех пор, как уехал.
Он закашлялся и резко встал, выхватил из нагрудного кармана носовой платок и громко высморкался, а потом вытер глаза.
– А я даже не написал ему ни разу, не ответил ни на одно из его писем… – Шаса снова запихнул платок в карман, подошел к окну и уставился на лужайки, по которым расхаживали павлины. – Самое глупое и жестокое здесь то, что он всегда был для меня самым любимым из всех троих… О боже, я бы все отдал, чтобы снова его увидеть!
Ледяной серый дождь сеялся, как дым, над густыми бамбуковыми лесами, что укрывали вершины горного хребта Абердэр.
