Вики яростно встряхнула головой и крепче прижала к груди сына. У нее на лбу выступил холодный пот, к горлу подкатывала тошнота, но Вики подавляла ее.
«Я дочь вождя, – говорила она себе. – И жена короля. Я не поддамся женским слабостям».
Паром наконец вырвался из бурных волн в спокойные воды с подветренной стороны острова, и Вики испустила долгий прерывистый вздох и встала. Ноги плохо ее держали, и Джозеф помог ей добраться до поручней.
Они стояли рядом и смотрели на печально известный мрачный силуэт острова Роббен. Название произошло от голландского названия тюленя – целые колонии этих зверей обитали некогда на здешних голых камнях.
Когда рыбный промысел и добыча тюленя на острове исчерпали себя, его использовали как колонию для прокаженных и место ссылки политических заключенных, в основном чернокожих. Даже Макана, пророк и воин, возглавивший первые нападения коса на белых поселенцев за великой рекой Фиш, был отправлен сюда, когда его поймали, и здесь он и умер в 1820 году – утонул в бурном море при попытке сбежать. Его народ в течение пятидесяти лет отказывался признать, что он умер, и по сей день его имя оставалось боевым кличем племени.
Сто сорок три года спустя на остров отправили другого пророка и воина, и Вики смотрела через сужавшуюся полосу воды на некрасивое низкое прямоугольное строение – новую тюрьму строгого режима для опасных политических преступников, где теперь содержался Мозес Гама. После отсрочки смертного приговора Мозес почти два года оставался в блоке для смертников в центральной тюрьме Претории, пока наконец президент официально не утвердил замену смертной казни на пожизненное заключение, и тогда Гаму перевели на остров. Мозесу позволялось одно посещение в полгода, и Вики везла с собой сына, чтобы тот увидел отца.
Путешествие было нелегким, потому что и сама Вики находилась под запретительным ордером. Она показала себя врагом государства, появившись во время суда над Мозесом в цветах Африканского национального конгресса, а ее подстрекательские высказывания были широко разнесены средствами массовой информации.
Даже для того, чтобы покинуть Дрейкс-фарм, где ей предписано было постоянно находиться, ей пришлось получить разрешение на поездку в местном магистрате. В документе были указаны причина выезда, точное время, когда ей позволялось покинуть дом, маршрут и транспортные средства, которыми она должна была воспользоваться, а также продолжительность посещения мужа и маршрут обратной поездки.
Паром маневрировал, подходя к причалу, и там ждали служители в форме, чтобы подхватить причальные канаты. Джозеф перенял у Вики руку мальчика, а свободной рукой помог ей перепрыгнуть через узкую полоску воды. Они остановились на деревянном причале и неуверенно огляделись по сторонам. Служители не обращали на них внимания, занявшись разгрузкой парома.
Прошло минут десять, прежде чем один из них окликнул Вики и Джозефа:
– Эй вы, идите сюда!
И они последовали за ним по мощеной дороге к блоку охраны.
Вики впервые за полгода увидела мужа и ужаснулась переменам в его облике.
– Ты такой худой! – воскликнула она.
– Не очень хорошо питался.
Он сел на табурет, глядя на Вики сквозь проволочную сетку. Они разработали особый код во время тех четырех встреч, которые Вики разрешили в тюрьме Претории, и «не питался хорошо» означало, что он объявил очередную голодовку.
Мозес улыбнулся ей, и его лицо стало похожим на череп, губы втянулись, а зубы казались слишком крупными. Когда он положил ладони на столик перед собой, запястья торчали из манжет тюремной робы цвета хаки, кости были обтянуты тонким слоем кожи.
– Позволь мне увидеть моего сына, – сказал он, и Вики притянула Мэтью к себе.
– Поздоровайся с отцом, – сказала она мальчику, и он серьезно уставился на Мозеса сквозь решетку.
Этот костлявый незнакомец по другую сторону сетки никогда не брал его на руки, не сажал на колени, никогда не целовал и не ласкал его, даже никогда не прикасался к нему. Между ними всегда была сетка.
Надзиратель сидел рядом с Мозесом, следя, чтобы правила визита строго соблюдались. Им разрешался один час, ровно шестьдесят минут, и разговаривать можно было только о семейных делах – никаких свежих новостей, никакого обсуждения условий содержания в тюрьме, и в особенности – ничего с политической окраской.
Один час о семейных делах, но они использовали свой код.
– Я уверен, что мой аппетит вернется, как только я получу вести о семье, – сказал Мозес. – На бумаге.
И Вики поняла, что голодовку он объявил ради того, чтобы ему позволили читать газеты. Следовательно, он еще не знал новостей о Нельсоне Манделе.
– Старейшины попросили Гандвейна навестить их, – сказала она.
Гандвейн – таково было кодовое имя Манделы. Оно означало «тростниковая крыса», а словом «старейшины» обозначались представители власти. Мозес кивнул, показывая, что понял: Мандела наконец арестован. И он натянуто улыбнулся. Те сведения, что он сообщил Манфреду де ла Рею, использовались эффективно.
– А как поживают те родные, что на ферме? – спросил Мозес.
