– Они уехали, чтобы подготовить первую фазу революции! – Глаза Роли засияли от волнения. – Сам Ленин учил нас, что мы не можем немедленно приступить к коммунистической революции. Сначала мы должны достигнуть фазы национального освобождения. Мы должны создать широкий фронт прогрессивных людей, служителей культа, студентов и рабочих под руководством ведущей партии. Оливер Тамбо уехал для того, чтобы создать такую партию авангарда – движение против апартеида в изгнании, – и я хочу стать частью этого острия революции.
– Ты хочешь покинуть страну, в которой родился? – Хендрик в замешательстве уставился на него. – Ты хочешь бросить меня и свою семью?
– Это мой долг, отец. Если зло этой системы когда-либо будет уничтожено, нам понадобится помощь внешнего мира, всех объединенных наций.
– Да ты мечтатель, сын мой, – сказал Хендрик. – Тот мир, которому ты так доверяешь и на который возлагаешь такие большие надежды, уже забыл о Шарпвиле. В эту страну снова вливаются деньги из-за рубежа – из Америки, Британии и Франции. С каждым днем страна процветает…
– Америка отказалась поставлять оружие.
– Да, – невесело усмехнулся Хендрик. – А буры создают свое собственное. Тебе не победить, сын мой, так что оставайся со мной.
– Я должен уехать, отец. Прости, но у меня нет выбора. Я должен уехать, но мне нужна твоя помощь.
– Что же тебе от меня нужно?
– Есть один человек, белый человек, который помогает молодым сбежать.
Хендрик кивнул:
– Джо Цицеро.
– Мне необходимо встретиться с ним, отец.
– На это понадобится некоторое время, потому что он засекреченный человек, этот Джо Цицеро.
На это понадобилось почти две недели. Они встретились в муниципальном автобусе, в который Роли сел на центральной станции в Веренигинге. Он надел синий берет, как ему было велено, и устроился во втором от конца ряду сидений.
Мужчина, занявший место прямо за его спиной, закурил сигарету и, когда автобус тронулся с места, негромко произнес:
– Роли Табака.
Роли обернулся, чтобы заглянуть в глаза, похожие на лужицы пролившегося смазочного масла.
– Не смотри на меня, – сказал Джо Цицеро. – Но слушай внимательно, что я тебе скажу…
Через три недели Роли Табака, прихватив с собой спортивную сумку и настоящие документы матроса, поднялся по трапу голландского грузового корабля, везшего шерсть в порт Ливерпуля. Он не увидел, как континент исчез за морским горизонтом, потому что уже находился под палубой и трудился в моторном отсеке судна.
Шон договаривался о сделке за завтраком в последний день сафари. Его клиент владел семнадцатью большими кожевенными заводами в семнадцати разных штатах и половиной недвижимости в Тусоне, в штате Аризона. Его звали Эд Лайнер, и ему было семьдесят два года.
– Сынок, я и сам не знаю, на что мне вообще покупать компанию сафари. Из меня уже песок сыплется, мне не до такой большой игры, – ворчал он.
– Это чушь собачья, Эд! – возражал Шон. – Ты почти обошел меня во время той охоты на огромного слона, а следопыты уже прозвали тебя Бвана[19] Один Выстрел.
Эд Лайнер выглядел явно довольным собой. Это был жилистый маленький мужчина с бахромой снежно-белых волос вокруг покрытой пигментными пятнами макушки.
– Повтори-ка еще раз факты, – предложил он. – В последний раз.
Шон обрабатывал его три недели, с первого дня сафари, и он знал, что Эд помнит наизусть все цифры, но снова начал повторять их.
– В концессию входят пятьсот квадратных миль, и сорок миль тянутся вдоль южного берега озера Кариба…
Слушая, Эд Лайнер поглаживал жену, словно ласкал котенка.
Это была его третья жена, она была всего на два года моложе Шона, зато на пятьдесят лет моложе своего мужа. Прежде она была танцовщицей в «Золотом яйце» в Вегасе и обладала ногами и осанкой танцовщицы, и при этом большими невинными голубыми глазами и пышным облаком вьющихся светлых волос.
Она наблюдала за Шоном, слегка порочно изогнув губки-бантики, и тоже внимательно слушала. Шон и ее обхаживал так же усердно, как ее мужа, но пока что без особого успеха.
– Все, что у тебя есть, милый, – говорила она Шону, – это смазливое личико да голодный член. В лесу таких полно. А у папочки Эдди пятьдесят миллионов баксов. Вас и сравнивать не приходится, солнышко.
Походный стол установили под великолепной дикой смоковницей на берегу реки Мары. Стояло ясное африканское утро. Долина за рекой золотилась от зимней травы, перемежаемой деревьями акации с плоскими вершинами. Стада антилоп казались темными тенями на золоте, верхние ветки ближайшей акации объедал жираф, и его длинная грациозная шея покачивалась на фоне прозрачной синевы неба, а шкура играла яркими красно-коричневыми тонами. С реки доносился сардонический ревущий смех самца гиппопотама, а с ветвей дерева над людьми свисали вниз головой на своих плетеных гнездах яркие ткачики, суетливо хлопая крылышками и пронзительно крича в попытках завлечь в свои домики тускло-коричневых самок. Существовала легенда, что и Хемингуэй, и Роберт Руарк останавливались на этом самом месте и завтракали под этим фиговым деревом.
– А ты как думаешь, моя сладкая?
