Раздался стук в дверь, и Шаса гневно и недоверчиво поднял голову. Во всем доме знали, что его нельзя беспокоить, и для подобного вторжения не существовало ни причин, ни оправдания.
– Кто там? – рявкнул он, и дверь открылась без разрешения.
В первое мгновение Шаса не узнал человека, вошедшего в кабинет. Длинные волосы и сильный загар, странная одежда – жилет из шкуры куду, яркий шелковый шарф вокруг горла, болотные сапоги и патронташ на поясе… все это было совершенно незнакомым. Шаса неуверенно поднялся.
– Шон? – спросил он. – Нет, поверить не могу, что это происходит на самом деле! – Ему хотелось гневаться и возмущаться, но… – Черт побери, Шон, я же тебя предупреждал, чтобы ты никогда…
Но он не смог продолжить, потому что безмерная радость заставила его голос сорваться.
– Привет, пап.
Шон широкими шагами направился к нему; он был намного выше, красивее и увереннее в себе, чем Шаса помнил. Шаса терпеть не мог всякую театральность и вычурность в одежде, но Шон носил свой наряд с таким щегольством, что тот выглядел естественным и правильным.
– Какого черта ты здесь делаешь?
Шаса наконец обрел дар речи, но никакой злобы в его вопросе не прозвучало.
– Приехал, как только получил телеграмму от Гарри.
– Гарри послал тебе телеграмму?
– Шафер! Он хочет, чтобы я был его шафером, а у меня даже не было времени переодеться.
Шон остановился перед Шасой, и они мгновение-другое изучали друг друга.
– Ты неплохо выглядишь, папа, – улыбнулся Шон, и его зубы выглядели чрезвычайно белыми на фоне загара.
– Шон, мальчик мой…
Шаса протянул руки, и Шон сжал его в медвежьих объятиях.
– Я думал о тебе каждый божий день… – Голос Шона звучал напряженно, и его щека прижалась к щеке отца. – Господи, как я скучал по тебе, папа!
Шаса инстинктивно понял, что это ложь, но его привело в восторг даже то, что Шон потрудился соврать.
– Я тоже по тебе скучал, сынок, – прошептал он. – Не каждый день, но достаточно часто, чтобы это было чертовски больно. Добро пожаловать обратно в Вельтевреден.
И Шон поцеловал его. Они не целовались со времен детства Шона, такого рода сентиментальности не входили в привычки Шасы, но теперь удовольствие от такого проявления привязанности было почти невыносимым.
В тот вечер за ужином Шон сидел справа от Сантэн. Его смокинг слегка натянулся на груди и от него попахивало нафталином, но слуги, вне себя от радости, что Шон вернулся домой, загладили острые стрелки на его брюках и отпарили шелковые лацканы смокинга. Он вымыл волосы с шампунем, и, как ни странно, густые блестящие локоны лишь усиливали, а не преуменьшали впечатление его ошеломляющей мужественности.
Изабелла, захваченная врасплох, как и все остальные, не спеша спускалась по лестнице, одетая для ужина, в платье с открытыми плечами и спиной, но ее холодный и отстраненный вид улетучился, когда она увидела Шона. Изабелла взвизгнула и бросилась к нему:
– Здесь так скучно с тех пор, как ты уехал!
Она не отпускала его руку, пока они не сели за стол, но и тогда постоянно наклонялась вперед, чтобы смотреть на его губы, когда он говорил, и забытый суп остывал перед ней, пока она жадно ловила каждое слово. Когда Шаса, сидевший во главе стола, сделал какое-то замечание насчет кенийских парикмахеров и прически Шона, Изабелла тут же бросилась на защиту старшего брата:
– А мне нравится, как он причесан! Ты иногда бываешь таким допотопным, папа! Он прекрасен! Клянусь, если Шон отстрижет хоть единый волосок на своей прекрасной голове, я тут же приму обет молчания и целомудрия!
– Что ж, такое благочестие было бы желательным, – пробормотал ее отец.
