– Роли – племянник Мозеса Гамы, – сообщил Джо Цицеро, внимательно наблюдая за ней своими лишенными выражения черными глазами, когда она повернулась к молодому человеку.
– О Роли, а я и не знала! Это почти как если бы мы были одной семьей! Мозес – отец моего сына, Бенджамина.
– Да, – кивнул Роли, – я это знаю. Именно поэтому я могу рассказать тебе о своей миссии в Южной Африке. Твоя преданность доказана и сомнению не подлежит. Я вернусь в Африку, чтобы освободить твоего мужа и моего дядю, Мозеса Гаму, из тюрьмы фашиста и расиста Фервурда, чтобы он возглавил демократическую революцию нашего народа.
Радость нарастала в Таре медленно, по мере того как она осознавала услышанное. Потом она бросилась к Роли Табаке и обняла его, всхлипывая от счастья.
– Я отдам все, что угодно, чтобы помочь тебе добиться успеха! – прошептала она сквозь слезы. – Даже мою жизнь.
У Якобуса Стандера утром в пятницу было всего два урока, и последний закончился в половине двенадцатого. Сразу после этого он покинул университет Витватерсранда и сел в автобус, идущий до Хиллброу. Поездка заняла всего пятнадцать минут, и он добрался до своей квартиры чуть позже полудня.
Портфель все так же стоял на низком кофейном столике, где он оставил его накануне вечером, закончив работу. Это был дешевый коричневый портфель из кожзаменителя с прессованной металлической застежкой.
Якобус стоял, глядя на него светлыми топазовыми глазами. Кроме глаз, в нем не было ничего примечательного. Несмотря на высокий рост, он был еще и слишком худым, и серые фланелевые брюки болтались на его талии. Волосы у Якобуса были длинными, усыпанными перхотью, они падали сзади на воротник, а на локтях мешковатого коричневого вельветового пиджака красовались кожаные заплаты. Чтобы не надевать галстук, он носил свитер с высоким воротником. Это была сознательная униформа интеллектуалов левого крыла, принятая даже профессором факультета социологии, где Якобус был старшим преподавателем.
Не снимая пиджака, он сел на узкую кровать и уставился на портфель.
«Я теперь остался одним из немногих, – думал он. – Теперь все зависит от меня. Они забрали Баруха, Рэнди и Берни… я совершенно один».
Даже в лучшие времена их было меньше пятидесяти. Маленькая группа истинных патриотов, защитников пролетариата, почти все – белые и молодые, студенты и сотрудники факультета, вовлеченные в радикальную студенческую политику англоязычных университетов Кейптауна и Витватерсранда. Кобус был единственным африканером в их рядах.
Поначалу они называли себя Национальным комитетом освобождения, и их методы были более изощренными, чем у «Народного копья» и группы «Ривония». Они использовали динамит и электрические таймеры, и их успехи были многочисленными и впечатляющими. Они уничтожили электрическую подстанцию и коммутационную систему железной дороги, даже дамбу водохранилища, и в триумфальном настроении тех ранних дней они переименовали себя в Африканское движение сопротивления.
Но в конце концов их разгромили точно так же, как Манделу и его «Ривонию», из-за их неспособности позаботиться о собственной безопасности и оттого, что пойманные члены группы не смогли выдержать полицейских допросов.
Якобус остался одним из последних, и он знал, что часы его свободы сочтены. Полиция схватила Берни два дня назад, и к этому времени он уже должен был заговорить. Берни не родился героем, это было маленькое, бледное и нервное существо, слишком мягкосердечное для этого дела. Якобус когда-то даже возражал против его приема, но теперь уже было слишком поздно. Бюро государственной безопасности поймало Берни, а Берни знал имя Якобуса. Времени осталось совсем мало, но все же Якобус медлил. Он посмотрел на свои часы. Был почти час дня. Его мать, должно быть, уже дома и готовит обед отцу. Якобус снял трубку телефона.
Сара Стандер стояла у кухонной плиты. Она чувствовала себя усталой и подавленной, но так продолжалось все эти дни. Зазвонил телефон, и она убавила огонь на плите, вытерла руки о фартук и направилась в кабинет мужа.
Вдоль стен комнаты стояли стеллажи с пыльными книгами по юриспруденции, которые когда-то обещали ей надежду, служили символом успеха и продвижения по службе, но теперь казались скорее путами, связавшими ее и Рольфа в нищете и посредственности.
Она сняла трубку:
– Алло… это мефроу Стандер.
– Мама, – откликнулся Якобус, и она тихо вскрикнула от радости:
– Сынок… где ты?
Но после его ответа ее настроение снова упало.
– Я в своей квартире в Йоханнесбурге, мама.
Это было за тысячу миль от нее, а желание Сары увидеть сына вконец ее измучило.
– Я надеялась, ты здесь…
– Мама, – перебил ее Якобус. – Я должен поговорить с тобой. Я должен объяснить. Должно произойти нечто ужасное. Я хотел тебя предупредить… и сказать: я не хочу, чтобы ты сердилась на меня, и не хочу, чтобы ты меня ненавидела.
– Никогда! – вскрикнула Сара. – Я слишком люблю тебя, мальчик мой…
– Я не хочу, чтобы вы с папой страдали. Вы не виноваты в том, что я делаю. Прошу, поймите и простите меня.
– Кобус, сынок, о чем ты? Я не понимаю, что ты говоришь.
