В те ночи их часто будили непривычные звуки, и они лежали на узких походных койках, с нервной дрожью прислушиваясь к пронзительным крикам гиен, рывшихся в мусорной куче рядом с кухонной пристройкой. Гиен поддерживали своим визгливым лаем шакалы. Мальчики учились различать их голоса и другие звуки ночи – голоса птиц вроде козодоя или авдотки, мелких зверьков, ночных обезьян, виверр и циветт, и звуки насекомых и рептилий, что скрежетали, гудели и шелестели в тростнике у водопоя.
Мылись они нечасто. В отношении гигиены Шаса был куда более терпим, чем их мать, и в тысячу раз более беспечен, чем их бабушка, и они ели восхитительные блюда, которые выдумывал для них повар-гереро, с огромным количеством сахара и сгущенного молока. До школы оставалось много времени, и мальчики были счастливы, как всегда в тех случаях, когда отец полностью отдавал им свое внимание, и наслаждались его удивительными рассказами и наставлениями.
– Мы пока что не видели никаких признаков львов, – как-то утром за завтраком заметил Шаса. – Это необычно. Здесь так много буйволов, а эти большие кошки обычно держатся поближе к стадам.
Упоминание о львах вызвало у мальчиков восхитительную холодную дрожь, а слова Шасы будто призвали этих хищников, как некое заклинание.
В тот день, когда джип, подпрыгивая, медленно пробирался сквозь высокую траву, объезжая муравьиные норы и упавшие деревья, они выбрались на край длинного сухого влея, одной из тех травянистых впадин в африканском буше, что во время сезона дождей превращаются в неглубокие озера, а в другой сезон представляют собой опасные болота, где машину может с легкостью засосать; а в самые сухие месяцы они становятся гладкими безлесными пространствами, похожими на ухоженные поля для поло. Шаса остановил джип под деревьями и внимательно всмотрелся в другой конец влея, медленно направляя бинокль в разные стороны, чтобы увидеть любое животное в тенях высоких серых деревьев мопани.
– Только парочка ушастых лисиц, – заметил он и передал бинокль мальчикам.
Они посмеялись над проделками этих причудливых маленьких животных, которые охотились на кузнечиков в невысокой траве в центре влея.
– Хей, пап… – Тон Шона изменился. – Вон на том дереве сидит большой старый бабуин.
Он передал бинокль отцу.
– Нет, – возразил Шаса, не опуская бинокль. – Это не бабуин. Это человек.
Он обратился на местном диалекте к двум следопытам-овамбо, сидевшим в задней части джипа, и последовало быстрое, но жаркое обсуждение, потому что мнения разошлись.
– Ладно, поедем туда и проверим.
Шаса вывел джип в открытый влей, и не успели они проехать половину пути, как сомнений не осталось. Высоко в ветвях дерева мопани съежился ребенок, маленькая чернокожая девочка в одной лишь набедренной повязке из дешевой голубой джинсовой ткани.
– Она совершенно одна! – воскликнул Шаса. – Отсюда же миль пятьдесят до ближайшей деревни!
Шаса провел ревущий джип последние сотни ярдов, потом остановил его в облаке пыли и подбежал к мопани. Он крикнул почти голому ребенку:
– Спускайся!
И пояснил свои слова жестом, на случай если девочка его не понимала. Но она не шевельнулась и не подняла головы от ветки, на которой лежала.
Шаса быстро огляделся. У основания дерева лежал изорванный сверток с обветшалыми одеялами; они были разодраны в клочья. Кожаный мешок с сухой кукурузной мукой тоже был порван, мука рассыпалась в пыли, а еще рядом валялись черный котелок на треноге, примитивный топор с лезвием, грубо выкованным из куска мягкой стали, и обломок копья без наконечника.
Чуть поодаль валялось какое-то тряпье, на котором засохли пятна крови, став черными, как деготь, и еще какие-то предметы, покрытые живым плащом крупных, радужно мерцавших мух. Когда Шаса подошел ближе, мухи взлетели гудящим облаком, обнажив жалкие останки, на которых они пировали. Там оказались две пары человеческих рук и ног, отгрызенных у запястий и лодыжек, и – о ужас! – головы. Мужская и женская. Их шеи были перегрызены, а открытые позвонки раздавлены огромными клыками. Сами головы остались нетронутыми, хотя рты, ноздри и пустые глазницы уже заполнились белым рисом мушиных яиц. Трава вокруг на большой площади была примята, она стала жесткой от засохшей крови, а на истоптанной пыли остались отпечатки лап взрослого льва-самца.
– Лев всегда оставляет голову, ступни и кисти рук, – будничным голосом пояснил следопыт-овамбо.
Шаса кивнул и повернулся, чтобы приказать мальчикам оставаться в машине.
Но он опоздал. Они уже вышли следом за ним и теперь изучали вызывающие ужас останки с разными выражениями лиц: Шон со странным наслаждением, Майкла едва не тошнило от ужаса, а Гарри всматривался во все с напряженным клиническим интересом.
Шаса быстро прикрыл оторванные головы рваными одеялами. Он чуял сильный запах разложения – останки, должно быть, пролежали здесь много дней. Потом он снова сосредоточился на девочке, сидевшей на ветвях высоко над ними, и настойчиво позвал ее.
– Она умерла, – сказал его следопыт. – Эти люди погибли не меньше четырех дней назад. Маленькая сидела все это время на дереве. Наверняка умерла.
